Дарина Грот – Ангелы (страница 15)
Мадам, в которую он влюбился, с самого начала дала понять: их союз обречён. Со стороны всегда виднее, но кто же слушает? Я никогда не говорил ему, что думаю о его пассиях, – мои мысли касались только меня. Да и он ни разу не признался, что был влюблён. Для него такие слова были равносильны признанию в убийстве.
Но как бы Люцифер ни строил из себя бесчувственную амфибию, из него полезла девчачья нежность. И после того, как всё рухнуло, он решил, что любви не существует. Есть только секс и надменный взгляд после. Он думал, что своим утренним разговором убережет меня от ошибки. Он не понимал, что я не собирался её совершать. Наоборот. Я хотел доказать ему, что он не прав. Что может быть иначе.
Я просидел на кухне ещё часа полтора, пока сверху не спустилась одна из них. Очередная брошенка Люцифера. Мои мысли о брате мгновенно испарились. Я смотрел на неё с холодной жалостью. Она остановилась у стола и захлопала ресницами, будто собиралась на них взлететь. Волосы цвета пересушенного сена рассыпались по плечам. На ней было только бельё.
Она улыбнулась мне. Я – нет.
Её зелёные глаза на фоне соломенных волос были бы красивы, если бы не размазанная тушь. Но даже так я видел их силу. В них плескалось столько отчаянного желания, что она, кажется, собиралась утопить в нём меня, принимая за Люцифера.
Девушка оперлась руками о стол и по-змеиному выгнулась, уставившись на меня. Её грудь коснулась столешницы, спина прогнулась, выставляя напоказ задницу. Она то облизывала губы, то демонстрировала язык, извиваясь всем телом. Жалкое и забавное зрелище.
Я молча наблюдал за этим представлением раненого павлина. Во мне не дрогнул ни один мускул. Мне было всё равно. Когда стриптиз мне наскучил, я поднялся, подошёл к ней и с лёгким сарказмом посмотрел ей в лицо.
– Доброе утро. Меня зовут Гавриил.
Её глаза округлились. Страсть испарилась, сменившись униженным смущением. Руки инстинктивно метнулись прикрывать грудь, и так затянутую в лифчик. Ей было стыдно, но в глазах читался немой упрёк: почему я не остановил её раньше?
Я усмехнулся и вышел из кухни, тихо посмеиваясь над её совиным лицом. Какая ей разница, Гавриил или Люцифер? Лица одинаковые, тела – тоже. Я был уверен: залезь я к ней в постель, она бы не заметила подмены.
В спальне царил серо-голубой полумрак от плотных штор. В нём, словно идеальная мраморная статуя, спала Роза.
Я тихо закрыл за собой дверь и опустил глаза. В этот момент она больше всего походила на ангела. Холодный свет делал её кожу почти прозрачной, придавая ей ещё больше нежности. Мне хотелось взять ластик и стереть эту фальшивую святость, напомнить себе, что она – не ангел.
Я был влюблён, но ещё не любил.
И я не знал, что делать дальше. Хотел лечь рядом, но боялся её разбудить. Я просто стоял, проклиная свою слабость. Взять то, что хотел, а потом трястись над этим, боясь причинить малейший дискомфорт. Жалкое, ничтожное существование.
***
Середина декабря. Время, когда профессора начинают пугать «хвостами» и «недопусками». У меня их было несколько. Пара «хвостов» у мистера Кретча по его несносному предмету. Ещё один – у Лафортаньяны. Мерзкая стерва, которая гнобила всю группу. Ребята в курилке шутили, что она злая, как собака, потому что мужика у неё нет. Я тогда не понимал связи между сексом и злостью, но над шуткой смеялся. И, наконец, наш куратор, Трокосто. Полулысый уродец выгнал меня с семинара и влепил «неуд». Четыре «хвоста». Ерунда, я считал.
У Люца, как ни странно, дела были лучше: всего два долга, и оба – у Трокосто. Куратор нас «обожал». Это бесило всю группу, у которой было по четыре долга у него одного. Как только лекции сменились семинарами, профессор будто одичал. Он мог спросить, какую бровь поднимал, когда рассказывал о стратегии лжи. Не знаешь – получаешь издевательскую усмешку и «неуд» в журнал. Что случалось с теми, кто забывал что-то по предмету, я даже говорить не хочу. Хуже смертного приговора.
Поэтому одна строчка в расписании – «Учение о лжи (семинар)» – заставляла студентов материться, отменять все планы и зубрить ту херню, что Трокосто вещал весь семестр.
Люцифер же блестяще справлялся с ролью студента-разгильдяя. Он умудрялся: цеплять девок, трахаться по ночам, а утром блистать на семинаре, рассказывая Трокосто, как и где правильно врать. Он совмещал учёбу и загулы. Успевал драться с братьями брошенных им девиц, их парнями, а пару раз – даже с отцами. Иногда получал так, что отлёживался пару дней. Во время всей увеселительной жизни брат еще и подрабатывал. Одним словом, Люцифер вёл нормальную студенческую жизнь. Чтобы было что вспомнить. Я не возражал. Правда, кое-что меня настораживало. То, как он иногда смотрел на Розу.
Роза. Роза. Роза. У неё, конечно, никаких «хвостов». Ни единой проблемы. Днём – девочка-ангел. Ночью – дьяволица в моей постели, которая своими стонами, кажется, нарочно оглушает Люцифера через стену. Моя девочка. И все это знали. Никто не смел смотреть на неё как на добычу. Никто, кроме Люцифера. Его взгляд я не мог расшифровать. Но ещё хуже была её улыбка ему в ответ. Я твердил себе, что уверен в ней. Твою мать, я был в ней уверен! Но я видел эту улыбку. Наглую, дерзкую. Улыбку, которая говорила без слов: «Смотри, кто рядом с ним. Но тебе такое не достанется».
Особенно брат любил «случайно» сталкиваться с ней по утрам, когда она шла в ванную в одном белье или в моей футболке. Наша общая ванная на втором этаже. Чёртова общая ванная.
Едва услышав шум в ванной, Люцифер срывался с места. И, разумеется, «натыкался» на Розу, которая чистила зубы, демонстративно выпуская пену изо рта. Она оборачивалась, эротично слизывала эту пену языком, сплёвывала, бросала ему «привет» и уходила. Брат оставался стоять, вцепившись в шорты, и чуть ли не выл от злости и бессилия. А я смеялся.
Роза говорила, что он мудак и козёл. Люцифер шептал мне на ухо, что она стерва, с которой нужно держать ухо востро. Я обоим кивал, улыбался и говорил: «Хорошо».
Я любил Розу. Я любил брата. А они рвали меня на две части. Я не понимал: зачем им мои половинки? Почему нельзя было просто оставить меня целым?
Иногда я уставал от их ядовитых шёпотков, срывался и орал. Всегда на брата. На Розу – никогда.
Один раз я ударил его. Он в очередной раз оскорбил Розу, и я не выдержал. Мои слова он игнорировал. А кулак – почувствовал. После этого Люцифер всё так же твердил, что эти отношения до добра не доведут, но хотя бы перестал называть её «стервой». Он обижался, напивался, называл меня подкаблучником и предателем, но больше её не оскорблял. И я всё чаще ловил его взгляд, направленный на неё, когда он думал, что я не вижу. Странный взгляд. В котором ненависть и страсть смешались в одно целое.
Иногда я думал: а что, если он в неё влюбился? Что, если он специально настраивает меня против неё, чтобы забрать себе? Но я гнал эти мысли прочь.
Когда Роза называла моего брата мудаком, я молчал. Смотрел в пол. Жалкий трус, который боялся потерять девушку. К тому же она была права. Люцифер – действительно мудак, и я не мог злиться на неё за правду.
На людях мы разыгрывали спектакль.
В университете Роза сидела с идеально-мерзкими бровями и послушно строчила сволочные лекции. Люцифер, уже перетрахавший, кажется, полкурса, целеустремлённо двигался ко второй половине. В курилке они обменивались ледяными улыбками, угощали друг друга сигаретами и спрашивали: «Как дела?».
Я убеждал себя, что нужно просто не обращать внимания. Что всё само уляжется.
Главной пыткой для Люцифера было то, что мы с Розой жили в нашем общем доме. Мы втроём. И его случайные шлюхи. Днём брат с Розой старались не замечать друг друга, но вечером за столом могли улыбаться, словно старые друзья.
А по ночам я брал пиво и смотрел, как она готовится к семинарам. Как зубрит охи и вздохи Лафортаньяны, бредни Рэйта и злобные цитаты Рене. Я подпирал голову рукой и вглядывался в её лицо: вот она нахмурила брови, вот её глаза слипаются от усталости, но она всё равно продолжает читать.
Она ни разу не пожаловалась. Ни разу не возмутилась той чуши, что была написана в её тетрадях. Я не мог понять почему. Почему она так безразлична к тому, чему нас учат? Или ей было просто всё равно? Со временем я перестал задаваться вопросами о Розе. В конце концов, это её голова. Зачем мне в неё лезть?
Однажды в коридоре я упёрся взглядом в виляющую задницу Лафортаньяны. И решил – сейчас или никогда. Пора избавиться от «хвоста» по её предмету.
– Профессор! – заорал я, как раненый. И тут же подумал: «
Коридор замер. Обернулись все. Все, кроме этой твари, хотя она была ближе всех. Прямо передо мной продолжал вилять зад в обтягивающей юбке. Кончики её ушей поползли вверх – я понял, что мегера улыбается.
– Профессор! – позвал я снова. Тот же эффект. Её высочество соизволило обернуться только с третьего раза.
– Вы меня зовёте? – спросила она, невинно хлопая ресницами.
«
– Ну что ж, мистер Прей, я слушаю вас, – она изобразила искреннее недоумение: с чего бы студенту беспокоить её за две недели до сессии?