Эта, бледнее луны, подходила все ближе.
«Чую, — рекла, — что за ярость таит твое сердце.
Против вождя умышляешь», — и голос как лиственный шорох.
Тут ледяными перстами к нему прикоснулась.
Дрогнул от страха горбун, в боях закаленный,
Слова он молвить не мог, лишь стоял онемелый.
А привиденье тем временем брошь откололо —
Ткань соскользнула с плеча, и грудь обнажилась,
Мрамора белого в лунном сиянье белее.
Только сосцы ее влажно и странно темнели.
«Пей», — говорит. И перстами на грудь нажимает,
Черная струйка по белой коже сочится,
Быстро бежит, — и воин к сосцу припадает.
Вволю насытился он молоком ее черным.
Кто из мужчин не хотел бы вот так угоститься?
Пил он и пил, и не в силах он был оторваться,
Только не знал, что отраву он жадно глотает,
Что изменяется суть его необратимо.
Думы Терсита к другим обратились предметам:
Об Агамемноне он о воинственном вспомнил,
И о награде, отнятой властной рукою
У бегуна препроворнейшего, у Ахилла.
Боги и люди тогда свидетели были:
Ярость вскипела, слова на губах замешались
С пеной и так разделили врагов, как троянские стены
Армии две друг от друга теперь отделяли.
Мордой собачьей Агамемнон Ахиллом обруган!..
Так полуночной порою под стенами Трои
Волю утратил Терсит, воитель горбатый, —
Стал он, еще и сам не зная об этом,
Верным рабом венценосной вампирши Елены.
Был очарован Терсит, покорен и в ловушку попался,
Нежить ведь сети свои расставляла умело.
Только коснулась глади морской розовоперстая Эос,
Тотчас Елена растаяла утренней дымкой.
Воин уже обречен, и, когда его время наступит,
По мановенью руки ее ринется в бой он…
Битва за битвой, война между тем продолжалась.
Множились жертвы во имя двух государей.
Жадность вела одного, а второй защищал свое честное имя.
Краткой была передышка, и кровь пролилась в перемирье.
Пылкие речи нарушили все обещанья.
Пал Одиссеев товарищ от рук Приамова сына,
Вновь завязалась под стенами Трои кровавая бойня.
Била фонтанами кровь, и кости хрустели,
Копья вонзались в живое, мечи свое дело вершили,
Сыпались тучами, жалили острые стрелы,
Идоменея солдаты разили врага и грабили трупы.
Кровь напитала песок, превращая равнину в болото.
Ночь наступила, и дали ахейцы врагам разрешенье
Павших героев забрать и, как должно, оплакать.
Ночью и Зевс-громовержец, мы знаем, трепещет.
Утром никто из числа осаждавших не заподозрил дурного?
Трупы исчезли, так что ж: их забрали в крепость родные.
А обитатели крепости — те, в свой черед, оскорбились,
Ибо решили: враги унижают их павших,
Трупы забрав, чтоб оплакивать некого было!
Раз и второй повторилась такая пропажа,
Слухи пошли, что дело, похоже, нечисто.
Видели воинов, только вчера убиенных, —
Нынче, наутро, сражались они как ни в чем не бывало,
Только бледны они были, как мрамор паросский.
Вот в чем загадка: а ведали ль жители Трои,
Что у них в крепости все это время творилось?
Сложена песня о том, как Парис, потрясенный
