Darek Sankiewicz – GŁУХО И ЗИМА (страница 5)
Параска смотрела как он пишет — с интересом и лёгким удивлением.
— Вы записываете?
— Инвентаризирую.
— Это зачем?
— Чтобы понять как здесь всё устроено.
Параска подумала.
— Так здесь просто устроено, — сказала она. — Живут и живут.
— Параска. — Яков Моисеевич закрыл тетрадь. — За шестьдесят два года я ни разу не видел места где просто живут и живут. Везде есть система. Везде есть цена. Везде кто-то кому-то должен. Это закон жизни.
— Так то везде, — согласилась Параска без возражений. — А это Глухово.
Яков Моисеевич смотрел на неё секунд десять.
— Шо я вам скажу, — произнёс он наконец. — Это либо рай либо очень хорошо организованная афера. Я пока не определился.
Параска засмеялась — громко, искренне, всем телом.
— Первый раз такое слышу, — сказала она. — Рай или афера! — И завернула ему селёдку, хлеб и масло. И сунула ещё луковицу — просто так, сверху, как подпись под письмом.
Яков Моисеевич взял пакет. Постоял. Достал из кармана деньги — аккуратно отсчитанные, правильную сумму как он её оценил.
— Вот, — сказал он и положил на прилавок.
Параска посмотрела на деньги. Потом на него.
— Та не надо.
— Надо.
— Та не надо же.
— Параска.
— Ну хорошо, — сказала она и взяла деньги. Яков Моисеевич почувствовал что победил. — Я Клавдии Ивановне отдам. Она на бедных тратит.
Яков Моисеевич остановился у двери.
— Значит я заплатил, — сказал он медленно, — чтобы Клавдия Ивановна кому-то это отдала.
— Ну да.
— То есть я всё равно ничего не купил.
— Купили, — возразила Параска великодушно. — Селёдку купили. Хлеб купили. Масло купили.
— Но деньги ушли на бедных.
— Так у нас бедных немного, — успокоила его Параска. — Долго не задержатся.
Яков Моисеевич вышел на улицу.
Открыл тетрадь. Под
Дальше было хуже.
То есть — лучше. Что в данном случае было хуже.
Он зашёл к кузнецу — молодому рыжему парню с руками как две мои биографии — и спросил починить замок на чемодане. Левый, который открывался только если знать характер, но характер в дороге немного сбился.
— Сделаю, — сказал кузнец. — Оставьте, завтра будет.
— Сколько?
Кузнец почесал затылок.
— Ну... принесите потом борщу от Клавдии Ивановны. Если не затруднит.
Яков Моисеевич записал в тетрадь:
Потом он зашёл к старику который чинил сапоги — маленькому, высохшему, с очками на верёвочке и с видом человека который видел всё и давно перестал удивляться. Спросил починить каблук.
— Садитесь, — сказал старик. — Сейчас.
— Сколько стоит?
Старик посмотрел на него поверх очков.
— Вы тот который не на той станции?
— Я уже устал от этого определения.
— Ничего, — сказал старик философски. — Привыкнете. У нас Гениуш три года был
— Сколько за каблук?
— Та ничего.
— Та нет.
— Та да.
Яков Моисеевич посмотрел на него долго.
— Послушайте, — сказал он. — Я понимаю что здесь так принято. Но я не могу принять работу бесплатно. Это против моих понятий. Вы понимаете что такое понятия?
Старик снял очки. Протёр. Надел обратно.
— Понятия, — сказал он задумчиво. — Это когда человек живёт по своим правилам и другим не мешает?
— Примерно.
— Так вот у нас тоже понятия, — сказал старик спокойно. — Только другие. У нас понятие что хорошему человеку помогают. Вы хороший человек?
Яков Моисеевич открыл рот.
Закрыл.
За шестьдесят два года у него не было инструмента для этого вопроса тоже. Хороший человек. Он знал людей которые так о себе говорили — обычно это были самые опасные люди из всех с кем он работал.
— Я разный человек, — сказал он наконец осторожно.
— Разный — это хорошо, — кивнул старик. — Одинаковые скучные. Сидите, сейчас каблук будет.
Яков Моисеевич сел. Открыл тетрадь. Долго смотрел на страницу.
Потом написал: