Darek Sankiewicz – GŁУХО И ЗИМА (страница 4)

23:47 — уснул.

Впервые за длительный период.

Одеяло Клавдии Ивановны —

классификации не поддаётся.

Внесено в архив отдельно.

КЛАССИФИКАЦИЯ: пока не установлена.

ПРИМЕЧАНИЕ ЛИЧНОЕ (не для Централы):

Объект четыре раза проверил дверь.

Ждал что кто-то придёт за ним.

Никто не пришёл.

В Глухово за людьми не приходят.

Люди приходят сами.

Объект этого ещё не знает.

Но одеяло уже знает.

Одеяло в Глухово всегда знает первым.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Инвентаризация, или цена вещей которые не продаются

Яков Моисеевич проснулся в семь утра и первые три секунды не знал где он.

Это было непривычно. За тридцать восемь лет в делах он просыпался мгновенно — место, выходы, люди, угрозы, всё сразу, без раскачки. Лагерь это закрепил до уровня рефлекса. А здесь — три секунды. Потолок деревянный. Запах борща и чего-то ещё. Тихо.

На четвёртой секунде вспомнил.

Глухово.

Он сел. Огляделся. За окном было серое утро — не мрачное, а такое, как бывает когда небо ещё не решило что из него получится. Снег лежал ровно. Дым из трубы шёл прямо. Кот сидел на заборе и смотрел на небо с видом метеоролога у которого есть мнение но его никто не спрашивает.

Яков Моисеевич взял зелёную тетрадь.

ГЛУХОВО. ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ.

Четыре вопросительных знака смотрели на него со страницы — терпеливо, без обид, как смотрят вопросы к которым ты вернёшься когда будешь готов. Он добавил пятый пункт:

Ночлег — ?

Потом подумал и добавил шестой:

Одеяло — отдельно.

Клавдия Ивановна была уже на кухне. Стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле — методично, без спешки, как человек для которого утро начинается не с будильника а с внутреннего убеждения.

На столе стоял чай. Хлеб. Масло. Три яйца в миске.

Яков Моисеевич сел и посмотрел на всё это хозяйство.

— Сколько? — спросил он.

Клавдия Ивановна обернулась. Посмотрела на него. Потом на стол. Потом снова на него — с выражением человека который вчера уже объяснил но готов повторить из уважения к собеседнику.

— Їж, — сказала она.

— Клавдия Ивановна, — сказал Яков Моисеевич терпеливо. — Я понимаю гостеприимство. Я уважаю гостеприимство. Гостеприимство — это красиво. Но я человек который привык платить. Это не каприз. Это — понятия.

— Їж, — повторила она.

— Вы понимаете что такое понятия?

Клавдия Ивановна посмотрела на него долго — не сердито, не насмешливо, просто долго. Как смотрят на человека который задаёт вопрос ответ на который он уже знает, просто ещё не понял что знает.

— Розумію, — сказала она. — Їж.

Яков Моисеевич посмотрел на яйца. Яйца смотрели на него. Масло молчало с достоинством.

Он взял хлеб.

— Это временно, — предупредил он. — Я разберусь с ценами и заплачу за всё. Суммарно. С процентами за неудобство.

Клавдия Ивановна ничего не сказала. Но в её молчании было что-то похожее на улыбку — не на губах, а где-то глубже, там где улыбки живут когда их не показывают.

После завтрака Яков Моисеевич оделся, взял тетрадь и вышел на улицу.

Надо было разобраться с Глухово. Методично. По-человечески. Он всегда так делал на новом месте — сначала смотришь, потом считаешь, потом понимаешь как здесь всё устроено и кто за что отвечает. Глухово было новым местом. Странным — да. Но место как место.

Он так думал ровно до первого поворота.

Первым делом он нашёл магазин.

Небольшой, деревянный, с вывеской ПРОДУКТЫ написанной от руки — буква У в конце явно была добавлена позже, другим человеком и другими чернилами, как будто кто-то вспомнил про неё спустя время. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти — круглая, румяная, с руками которые явно умели и тесто месить и при необходимости вынести человека на улицу.

— Добрый день, — сказал Яков Моисеевич. — Мне бы хлеб, масло и — есть у вас селёдка?

— Есть, — сказала женщина. — Хорошая. Вчера привезли.

— Отлично. Сколько всё это стоит?

Женщина посмотрела на него. Потом за окно. Потом снова на него.

— А вы кто? — спросила она.

— Яков Моисеевич. Приехал вчера. Временно.

— А-а, — сказала она с интонацией человека которому многое стало ясно. — Который не на той станции.

— Уже знаете?

— Та всі знають, — сказала она просто. — Я Параска. Берите хлеб, вон тот, с коркой. Масло вон там, Клавдия Ивановна сама сбивает, лучше нет. Селёдку сейчас заверну.

— Сколько стоит?

Параска задумалась — по-настоящему, с видом человека которому задали неожиданный вопрос.

— Ну... — сказала она.

— Ну? — поддержал Яков Моисеевич.

— Берите так.

— Параска, — сказал Яков Моисеевич терпеливо. — Я не беру так. У меня принцип. За просто так — только воздух, и то я не уверен.

— Так воздух тоже наш, — сказала Параска логично. — Глуховский. Он хороший.

Яков Моисеевич открыл тетрадь. Написал: