Darek Sankiewicz – GŁУХО И ЗИМА (страница 2)

— Отопительного. — Гениуш сказал это просто, как говорят надо зайти на почту или кончился хлеб. — Я хочу обогреть всё Глухово. Используя локальную термодинамику замкнутого пространства и постоянную Хаббла.

Яков Моисеевич шёл и молчал секунд двадцать. Это было профессиональное молчание — когда информация получена, обрабатывается и ждёт своей очереди.

— Постоянную Хаббла, — сказал он наконец. — Это которая для вселенной?

— Да. Но вселенная — частный случай. Глухово — задача интереснее.

— Интереснее вселенной.

— Значительно.

— И сколько берёте? — спросил Яков Моисеевич. — За тепло.

Гениуш остановился. Посмотрел на него с выражением человека которому задали вопрос на языке которого он не изучал но в принципе слышал.

— Берёте? — переспросил он.

— Ну. Цена. Тариф. За обогрев всего Глухово.

— Я не беру, — сказал Гениуш. — Это же тепло.

— Тепло стоит денег.

— Солнце не берёт денег, — возразил Гениуш логично. — А оно греет значительно больше чем я. Пока.

Яков Моисеевич остановился тоже. Они стояли посреди улицы в снегу и смотрели друг на друга — один с блокнотом, другой с чемоданом, оба совершенно серьёзно. Где-то на крыше дремал воробей с видом философа который всё это уже слышал.

— Шо я вам скажу, — произнёс Яков Моисеевич наконец. — Вы первый человек который сравнивает себя с солнцем и при этом не вызывает у меня желания немедленно уйти.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Комплименты стоят дороже.

Гениуш записал что-то в блокнот и они пошли дальше.

Дом Клавдии Ивановны был третьим от угла.

Деревянный, с ставнями, с трубой из которой шёл дым — прямо, спокойно, с достоинством. Забор был крепкий, ворота закрыты, но калитка открыта — как человек который говорит я при деле, но заходи. У забора стояли сани без лошади. Лошади не было, но сани стояли с таким видом как будто она только что отошла по делам и сейчас вернётся.

На санях сидел кот.

Рыжий. Основательный. С видом человека который давно всё решил, со всеми договорился и теперь просто живёт. Кот посмотрел на Якова Моисеевича без удивления — оценивающе, без спешки, как смотрят на нового человека в котором в принципе есть что-то интересное но торопиться незачем.

Свой, — подумал Яков Моисеевич автоматически. И слегка удивился себе.

Гениуш открыл калитку. Она скрипнула — один раз, коротко, как пароль.

— Клавдия Ивановна! — крикнул он. — К нам человек!

— Знаю, — донеслось из-за двери. Спокойно. Без удивления. Как будто человек стоял в списке на сегодня между почистить картошку и протопить печь.

Яков Моисеевич посмотрел на Гениуша.

— Она знает?

— Она всегда знает.

— Я ей звонил?

— Нет.

— Телеграмму давал?

— Нет.

— Тогда откуда?

Гениуш пожал плечами — не потому что это было странно, а потому что для физики здесь всё было объяснимо, просто объяснение занимало страниц пятнадцать и борщ бы остыл.

В доме было тепло.

Не то тепло которое делает батарея — железное, равномерное, ни о чём. Другое. Яков Моисеевич вошёл и остановился в дверях потому что не мог сразу понять откуда оно идёт. От печки — да. Но не только. Ещё от чего-то. Он осмотрел комнату профессионально — быстро, по периметру, с оценкой. Стол. Две лавки. Печь. Буфет со стеклянными дверцами за которыми стояли тарелки с синими цветочками. Фотографии на стене — много, разных лет, смотрят все по-разному но с одним выражением: мы здесь были и нам было хорошо. Кот с саней уже был внутри — как он вошёл, Яков Моисеевич не заметил. Кот устроился у печки с видом человека который ничего не нарушал и даже не думал.

Клавдия Ивановна стояла у плиты спиной к нему. Невысокая, в тёмном платье, в переднике с вышитыми петухами — петухи на переднике имели выражение людей которые тоже всё знают но молчат из деликатности. Руки у неё знали что делать без лишних совещаний.

— Сідай, — сказала она не оборачиваясь. — Борщ стигне.

Яков Моисеевич сел.

Это было против всех правил. Он не садился по первому слову — ни разу за шестьдесят два года, ни при каких обстоятельствах. Сначала смотришь, потом садишься. Это было правило номер один. Он только что его нарушил и даже не заметил как.

По понятиям — непонятно, — отметил он. — Разберёмся.

Борщ появился на столе через минуту. Тёмный, горячий, густой как правда, с пампушкой сбоку — пампушка лежала с таким видом как будто тоже имела мнение но пока не время. Запах был такой что Яков Моисеевич на секунду забыл где находится, кто он такой, и сколько ему лет. Откуда-то пришло что-то очень старое — не воспоминание, не место, просто ощущение. Тёплое. Без цены.

Он его не тронул. Такие вещи лучше не трогать раньше времени.

Съел первую ложку. Потом вторую. Потом третью — уже без остановки, потому что остановиться было физически невозможно. Борщ был из той категории явлений которые не оставляют выбора.

Потом отложил ложку. Посмотрел на Клавдию Ивановну которая теперь сидела напротив и смотрела на него — спокойно, без любопытства, как смотрят на человека которого знают давно и которому не надо ничего доказывать.

— Сколько? — спросил Яков Моисеевич.

— Шо?

— Борщ. Сколько стоит.

Клавдия Ивановна посмотрела на него. Потом на борщ — как будто спрашивала его мнения. Борщ молчал. Она снова посмотрела на Якова Моисеевича.

— Їж, — сказала она.

— Я плачу за еду, — сказал Яков Моисеевич твёрдо. — Всегда. Таких дел — за просто так только сыр в мышеловке. И то — не для мыши. Это я вам говорю как человек который имел дело с обоими.

— З мишоловками?

— И с сыром тоже.

Пауза. Клавдия Ивановна смотрела на него с выражением которое было труднее всего расшифровать — не потому что сложное, а потому что простое. Просто смотрела. Как смотрят на дождь или на огонь — без оценки, без намерения, просто потому что есть.

— Їж, — повторила она. — Потім поговоримо.

За шестьдесят два года у Якова Моисеевича не было инструмента для таких женщин.

Он взял ложку.

Он ел и смотрел в окно.

За окном было Глухово. Снег. Тишина. Забор. Сани с философским котом который снова зачем-то вышел на улицу. Обычная картина обычного зимнего утра в месте куда он не собирался.

И вдруг — у забора напротив — он увидел кое-что.

Кто-то стоял там. Небольшой. Зелёный. Стоял совершенно неподвижно и смотрел прямо на окно — прямо на него, на Якова Моисеевича — с таким выражением которое можно было бы назвать профессиональным интересом если бы Яков Моисеевич мог понять чья именно это профессия. Причём смотрел без стеснения — открыто, методично, как человек который делает работу и не видит причин скрываться.

Яков Моисеевич отложил ложку.

— Кто это? — спросил он тихо. Голосом которым спрашивают когда ответ может быть любым и надо быть готовым ко всему.

Клавдия Ивановна не обернулась.