Darek Sankiewicz – GŁУХО И ЗИМА (страница 1)

Darek Sankiewicz

GŁУХО И ЗИМА

ГЛУХО И ЗИМА

или как легко выйти не там, где надо

Том I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Поезд стоит. Глухо. Зима.

Поезд встал в четыре утра.

Не потому что так было написано в расписании. Расписание в этих местах носило характер скорее философский — то есть указывало направление мысли, но категорически не обязывало к конкретным действиям. Поезд встал потому что впереди была зима. А зима в этих местах была не явлением природы — зима была позицией. Принципиальной и давней.

Яков Моисеевич Хаймович не спал.

Он вообще плохо спал в поездах — слишком много дверей, слишком много чужих шагов в коридоре. Старая привычка. В лагере за такую привычку не платят — она сама платит, каждую ночь, по маленькому счёту который никогда не закрывается. Он лежал на боку, смотрел в тёмное окно и слушал как поезд сначала замедлился, потом вздохнул, потом остановился совсем — с таким звуком, как будто наконец-то.

Яков Моисеевич сел.

Достал папиросу. Подержал в пальцах. Убрал обратно. Курить он бросил ещё в лагере — не потому что вредно, а потому что огонёк ночью виден издалека. Некоторые привычки живут значительно дольше причин по которым они возникли. Это была одна из них.

Шестьдесят два года. Он иногда считал — честно, без скидок на обстоятельства и погоду. Тридцать восемь в делах. Двенадцать в местах лишения свободы, из которых три года он потратил на изучение шахмат и пришёл к выводу что шахматы — игра для людей у которых слишком много времени и слишком мало реальных проблем. И два последних года — в состоянии которое сам он называл хожу и думаю. Куда шёл — не знал. О чём думал — тоже не вполне. Знал только что надо было уехать. Куда — это уже детали. Детали он додумает потом. Если будет потом.

Проводница заглянула в купе. Женщина усталая, в форме которая помнила лучшие времена — причём помнила их явно с обидой.

— Дальше не едем, — сказала она тоном человека которому это уже надоело объяснять. — Пути замёрзли.

— Это я уже понял, — сказал Яков Моисеевич. — Вопрос в другом. Где стоим?

— Глухово.

Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. За окном молчал снег.

— И давно оно здесь? — спросил он.

— Что?

— Глухово.

Проводница посмотрела на него с выражением человека который за двадцать лет работы повидал всякого, но такого — ещё нет. Решила что вопрос риторический и ушла. Яков Моисеевич посмотрел в окно. Потом на чемодан. Потом снова в окно.

— Допустим, — сказал он вслух.

Чемодан промолчал. Он вообще был немногословный чемодан — старый, коричневый, с латунными замками которые открывались только если знать характер. Они друг друга понимали.

На перрон он вышел в шесть утра.

Первое что он сделал — остановился в дверях вагона и посмотрел назад. Вдоль состава. Медленно. Профессионально. Не потому что ждал кого-то конкретного — а потому что за тридцать восемь лет тело само знало: прежде чем выйти, посмотри кто выходит за тобой. Это было правило номер один. Правило номер два было всегда имей правило номер три. Правило номер три менялось по обстоятельствам.

Перрон был пуст.

Снег шёл основательно — по-хозяйски, как человек который знает что никуда не спешит и никуда не опаздывает и вообще здесь главный. Фонарь у входа на станцию покачивался слегка — без ветра, сам по себе, просто из принципа. Из вагонов не вышел никто кроме него.

Чисто, — отметил он автоматически.

Потом поправил: пока чисто. Это была разница которую он всегда соблюдал. Между чисто и пока чисто помещалась вся его биография.

Он взял чемодан и спустился на платформу. Огляделся уже спокойнее — не по привычке, а просто посмотреть.

Глухово смотрело на него снегом.

Дома стояли тихо. Дым из труб шёл прямо вверх — без суеты, без претензий, как показания свидетеля который решил говорить правду и только правду. Где-то за домами светилось одно окно. Жёлтое. Тёплое. Совершенно спокойное — как будто оно всю ночь ждало именно его и нисколько не устало.

Яков Моисеевич смотрел на это окно дольше чем следовало.

Он не мог вспомнить когда последний раз видел окно и подумал тепло — не в смысле температуры, а в каком-то другом смысле для которого у него не было слова и которое он в общем-то никогда особо не искал.

Стрёмно, — подумал он на всякий случай.

Но стрёмно не было. Было — тихо. Он не помнил когда последний раз было просто тихо. В лагере тишина означала что что-то готовится. В делах тишина означала что все всё поняли и ждут следующего хода. Здесь тишина была какая-то третья. Без намерений. Без повестки. Просто — тишина.

Яков Моисеевич не доверял тишине без намерений. Это было подозрительнее любого шума.

— Вы приехали? — раздалось сбоку.

На скамейке у входа на станцию — маленькое деревянное здание с вывеской из которой выпала одна буква и теперь станция гордо называлась ЛУХОВО — сидел молодой человек. Пальто на нём было длинное, серое, явно купленное на вырост лет двадцать назад и с тех пор не сдавшееся. Из пальто торчали в разные стороны уши, шарф, карандаш и блокнот. Смотрел он на Якова Моисеевича с интересом совершенно ненормальным для шести утра — чистым, незамутнённым, почти научным.

— Я сошёл, — уточнил Яков Моисеевич. — Это не одно и то же.

Молодой человек подумал. Кивнул с видом человека которому только что сообщили важный факт. Записал что-то в блокнот.

— Верно, — согласился он серьёзно. — Семантически принципиальное различие.

— Вы что — записываете?

— Я всегда записываю.

— И что вы записали?

— Что вы сошли. Не приехали. — Он поднял голову. — Гениуш.

— Это имя или диагноз?

— Имя. — Пауза. — Хотя некоторые говорят что одно от другого неотличимо. Я проверял — отличимо. Но незначительно.

Яков Моисеевич смотрел на него секунд восемь.

— У вас тут есть где поесть? — спросил он.

— У Клавдии Ивановны есть борщ.

Яков Моисеевич произнёс это слово про себя — борщ — так как другие произносят наконец-то, или всё будет хорошо, или я же говорил с самого начала. Все три смысла одновременно и без очереди.

— Борщ — это уже разговор, — сказал он вслух. — Ведите.

Гениуш встал, поправил шарф который немедленно снова сполз, и повёл.

Они шли по пустой улице. Снег скрипел под ногами — у Якова Моисеевича деловито, у Гениуша задумчиво, как будто они шли по разным улицам но случайно в одном направлении. Гениуш писал в блокнот не глядя на страницу — рука двигалась сама, голова думала о своём, ноги шли куда надо. Три независимые системы в одном пальто.

Яков Моисеевич по привычке читал улицу. Привычка профессиональная — входишь в незнакомое место, смотришь: где выходы, где люди, где можно встать спиной к стене. Переулки — есть. Дворы — есть. Проходные сараи — есть. Люди — нет. Спиной к стене — везде.

Хорошее место, — отметил он.

Потом поймал себя на этой мысли. За тридцать восемь лет хорошее место означало одно — удобное для работы. Здесь он имел в виду что-то другое. Что именно — не понял. Решил вернуться к вопросу позже.

Он оглянулся. Улица была пуста. Их следы в снегу шли ровно — двое, больше никого.

Пока чисто.

— Вы считаете шаги? — спросил Гениуш не поднимая головы.

— Нет. Смотрю кто идёт сзади.

— Сзади никого, — сообщил Гениуш с интонацией человека который записывает показания прибора. — Я проверяю периодически. Для теплового баланса.

— Для какого баланса?