Дара Бояринова – Старые боги новых времён (страница 3)
– Доброе утро, барышня, – не отрываясь от полировки мебели шепнула горничная Марьяна.
– Доброе-доброе. Как там? – шепнула в ответ.
– Только-только затихло.
– Уф-ф-ф… Ну, я пошла, – резко распахнула двери лимонной гостиной.
Если вы, услышав фразу «госпожа изволит музицировать в лимонной гостиной», представили себе этакую утончённую даму в кринолине и кружевах, сидящую за пианино в комнате, оббитой желтыми обоями, пф-ф-ф! спешу разочаровать. Гостиная самая обычная, лимонная она потому, как только там прижилось и растёт в своё удовольствие маменькино лимонное дерево. А так комната в стиле старого петровского классицизма (папа по привычке называет это викторианским стилем) с белыми стенами, темным паркетным полом, стандартным камином, книжными полками, массивными креслами, диваном и столом. Большими окнами, убранными в летящую и легкую кисею, коврами, подушками, пледами, и чаромедийным8 центром. И нет никакой дамочки в кринолине и кружевах. А есть, посреди этого уголка спокойствия, огромная барабанная установка, за которой сидит раскрасневшаяся от усилий, с горящими гневом голубыми глазами, убранными в обычный хвост золотыми волосами, в майке и каких-то безразмерных шароварах, красивая статная женщина.
– Привет, ма. Музицируем?
– Уже доложили? – отбросила палочки маменька.
– Ма-а-а-м…
– Ну что? Что «мам»? Я уже почти тридцать лет, как твоя мама! – сложила руки на шикарной груди маменька. – А ты? Ты когда, станешь?
– А что я? Что это сразу я? Вон. У тебя Миля есть!
– Миля – невестка. А ты дочь!
– Маменька, позвольте вам напомнить, для того чтобы радовать вас долгожданными внуками, я должна мужем обзавестись.
– Вот! А ты?!
– А у меня работа…
– Вот именно! Работа! Эта твоя работа!
– Ма-а-а-а… не начинай, – зыркнула я глазами. – Я тут ни при чём. Не стоит валить с больной головы на здоровую. И отец абсолютно прав! Данияр взрослый мужик! Мам, ему полста скоро! Да, деда Добрыня его сам бы прибил! И тётя Катя, ещё бы добавила!
– Влада! Но так нельзя! Мы же…
– Мам, папе было тридцать, когда он остался один. Совсем один! А тебе сколько? Столько же?
– Но…
– Ма, ну я понимаю, что ты выросла с Катериной, знаю, что не можешь, но так надо! Понимаешь? Надо. Ну послужит в святовитской9 дружине пяток лет, с него не убудет.
– Влада, я поклялась на могиле…
– Мама! Ты поклялась своему дяде и двоюродной сестре, что не оставишь Данияра в беде! Ты не клялась, что будешь потворствовать его выходкам. Ты не клялась выкупать его долги! Ты не клялась каждые две седмицы вытягивать его из зад…
– ВЛАДА! – громыхнула маменька.
– Ну! Вот видишь! – скопировала маму, сложив руки на груди. – Мне и Ратмиру, ты готова была вымыть рот с мылом, за малейшее сквернословие. А представь Ратмира в такой же ситуации, как у Даньки сейчас?
– Да я ему голову оторву! – опять рявкнула маменька.
– Да что ты? А ничего, что братишка уже, отслужил в дружине, закончил академию, женился, и ждёт прибавления в семействе! Ах, да! Ещё и работает с отцом! А Данияр? Он что? Так и будет чужеядом10 сидеть?! Да если бы не папа, он бы всё содержание уже размотал! Слава Роду, деда завет11 оставил! А то и вовсе бы нишь12 стал!
– Не стал бы! Не стал! Он просто горюет! И не может прийти в себя!
– Да ладно?! Серьёзно?! Вот так сильно горюет, что по игорным домам шляется, и кобелирует напропалую уже шишову кучу лет?!
– Знаете что, барышня?! – упёрла руки в бока маменька. – А ну-ка…
– Ой! – раздался от двери тонкий женский голосок. – А вы тут что? Ссоритесь?
Мы с маменькой синхронно повернули головы в сторону двери, и так же синхронно заулыбались.
– Ну что ты, Милечка! – вскочила маменька. – Дорогая, ну кто ссорится? Нет конечно! Пф-ф! так ерунда. Дай я тебя поцелую.
Уф… Милёна вовремя, как всегда. Милёна. Ну что за красота-то?! Копна солнечно-рыжих кудрей, бездонные васильковые глазищи, россыпь веснушек на тоненьком носике, добрая и ласковая улыбка, и вся такая хрупкая, как крылатая мавочка13. Вот уж чудо, вот уж диво. Ясная, светлая, милая, как зоренька. Оно и не удивительно, только такие и становились волховицами богини Лели. Богини весны, молодости, легкости, любви. И все волховицы, как одна, на вечно молодую Лелю похожи, не внешне, нет, сутью. Они покровительствуют девушкам до замужества, оберегают от глупостей, да ошибок и помогают обрести искреннюю любовь. Как уж братец смог уговорить такую чудную девушку, стать его женой не знаю, но факт остаётся фактом. Жена. А жена волховица – это что сказочная Берегиня! А как уж любят они друг друга… Эх!
– Милечка, ну ты как? – квочкой квохтала маменька. – Что врачи говорят?
– Ну какие врачи? Сроку-то всего второй месяц. И всё хорошо.
– Милечка, я переживаю, ты вон какая тоненькая, а Ратька, тот ещё тур14.
– Всё хорошо, не переживайте, – ласково улыбнулась Милёна. – Так о чём спор-то?
– Да ну, – махнула рукой я. – Ну какой спор? Решаем вот, определять Данияра в дружину али нет.
– Дружина – это хорошо, – радостно закивала Милёна. – Только в стрибожью.
– Лётчики? – матушкина брови взметнулись к волосам.
– Да-да. Я как-то слышала, Данияр и Ратмир, обсуждали ассов из пятой дружины Стрибога15. Так у Данияра так глаза горели, так горели!
– Хм… – задумалась маменька, и подошла к окошку. – Лётчик…
Пока матушка думать и размышлять изволила, я молча приложила руку к груди, и беззвучно шептала благодарности Милёне. На что мне махнули рукой – «мол, не беспокойся, всё хорошо». А маменька посветлела челом, стянула ленту с волос и растрепала свою гриву.
– Лебёдушки мои, пойду-ка я переоденусь к чаю, – выдала свою лучшую улыбку нам маменька, и была такова.
– Я не знаю, как ты это делаешь, но ты чудо, ниспосланное нам Богами! – чмокнула в щёчку Милёну. – Ещё бы пару минут, и всё.
– Да ладно. Велена сама бы всё поняла.
– Понять-то поняла бы, – хмыкнула я. – Но папу жалко… Переживает.
– Его тоже можно понять. Он Велену очень любит. И Катерину с Добрыней Всеволодовичем уважал. Семьёй считал.
– Ну что, пойдём отца спасать? Там к нему какой-то скучный человече пожаловал.
– Пойдём.
Через минуту выяснилось, что спасать нужно не отца, а его визитёра.
– Пошел прочь из моего дома!!! – раздался отцовский рёв из малой гостиной, куда мы, собственно, и спустились с Милёной. – И что б я тебя и близко не видел! Бобыня худоумный16!
Двери гостиной распахнулись, и в холл вылетел красный, как варёный рак, моложавого вида мужчина. Весь такой, ну-у-у… прилизанный, что ли.
– Вы не понимаете! – визгливо выкрикнул «прилизанный». – Я же…
– Пошел вон, вымесокъ17! – процедил сквозь зубы отец, и тут же рявкнул в сторону. – Фёдор! Выкинь этого, – ткнул в «прилизанного» пальцем папа, – за ворота.
– Пройдёмте-пройдёмте… – Фёдор, вынырнувший в холл при первых же криках, схватил «прилизанного» под локоток и весьма невежливо потащил к выходу.
– Пап? А к нам Милёна пришла, – тут же вставила я, пока Федя тащил, что-то верещавшего «прилизанного», к выходу.
– Здравствуй, Куколка! – тут же заулыбался папа, обнимая Милёну. – Ты как?
– Я? Хорошо, – улыбалась в ответ девушка. – А у вас что случилось? – кивнула на Фёдора Милечка.
– Да ну, это пустое, – попытался отмахнуться папа, но под двумя нашими взглядами, раскололся, как сухое полено. – Этот козёл свататься приходил.
– Что?! – выпучила я глаза.
– Что?! – тут же раздалось матушкино с лестницы.
И мы все дружно повернулись на голос. Ох! Ну маменька! Ну даёт! Роскошное золото волос по плечам, сияющие голубые глаза, невероятной красоты черное платье, с таким декольте… ну, я бы на её месте даже не дышала… Стройные ножки, мелькнувшие в разрезе платья, обуты в туфли на немыслимых каблуках. Переоделась к чаю, ага… по-моему я, услышала стук папиной челюсти о мрамор холла… а нет, это Фёдор сбил этажерку для зонтов.
– Этот прилизанный хорь приходил свататься к Владушке? – вопросило видение невероятной красоты маменькиным голосом.
– Э-э-э… м-м-м-м… да, – Папа как завороженный смотрел наверх.