Dante OUR – Свидетель Пустоты. Книга 2. Эхо Алого Пламени (страница 5)

«Юкари…» – пронеслось в голове у Джехёна, как спасительная молитва. Он снова увидел её, свою Кицунэ, её гордую осанку, её взгляд, полный скрытой боли, нежности и древней силы. Он представил, что чувствовал Данте в тот миг. Леденящий, парализующий ужас, боль, разрывающую грудь изнутри, невыносимое чувство беспомощности. «Нет. Это ужасно. Это неправильно. Такого не должно быть».

– Данте обратился за помощью к Гильдии, – продолжил старик, и в его голосе зазвучала неприкрытая, горькая, как желчь, горечь. – К нам. Ко мне. Но мы… Мы оказались слепы и глухи. Трусливы. Спрятались за бюрократией, протоколами и ложной, лицемерной мудростью. Объявили, что то, что он видел, – это лишь плод его травмы, галлюцинации на почве горя, помутнение рассудка. Мы предали его. Отвернулись от него в самый трудный, в самый чёрный час его жизни. И это была наша величайшая, непростительная, роковая ошибка. Ошибка, которая аукнулась не только ему, но и всему Сакураю…

История разворачивалась, как древний, окровавленный свиток, открывая всё новые и новые бездны отчаяния, боли и предательства. Старик рассказывал о том, как Данте, движимый всепоглощающей болью и слепой яростью, пустился в отчаянные, безумные поиски. Как он искал любой намёк, любой артефакт, способный указать путь к любимой, вернуть её. Его рассказ привёл их к алхимику Ли Хан – женщине с умными, холодными, как лёд, глазами, чьи амбиции и жажда запретных знаний в конечном счёте затмили последние проблески человечности.

– Их союз был хрупким… Ядовитым коктейлем из отчаяния и расчёта, – с горькой, беззвучной усмешкой произнёс Ин Хёк. – Он привёл их на проклятый остров «Чёрные Пики». Место, где сама реальность гнила и разлагалась, где звук искажался в кошмарные симфонии, а земля трескалась под ногами, обнажая пустоту. И в сердце этого кошмара, в зловонном чреве пещеры, находился «Глаз Судьбы».

Джехён слушал, заворожённый и подавленный. Его собственное проникновение в «тонкое место» – мрачный, пропахший смертью заброшенный текстильный цех – казалось теперь детской, нелепой прогулкой по сравнению с этим путешествием в самое сердце безумия и отчаяния.

– И там, в самый решающий, роковой момент, алчность и страх разрушили всё, – голос старика стал сухим, безжизненным, как пепел. – Когда Данте уже почти достиг цели, когда артефакт был в его руках, и он видел, видел Хэ Ин в мерцающем, зыбком портале, словно призрака за туманным стеклом… Ли Хан попыталась отнять «Глаз». Она боялась, что его ярость, его отчаяние уничтожат её единственный шанс. Шанс на славу, на бессмертие в истории алхимии. В борьбе, в этой жалкой, судорожной схватке двух сломленных людей, кристалл треснул.

Джехён представил этот звук – тонкий, высокий, как звон разбитого хрусталя, но несущий в себе гул надвигающейся вселенской катастрофы.

– Вырвавшаяся энергия была чудовищна. Она отбросила Ли Хан, как тряпичную куклу, вогнав осколок кристалла прямо в грудь, пригвоздив её к камням. А Данте… – Ин Хёк посмотрел прямо на Джехёна, и его глаза, казалось, горели тем самым отражённым пламенем. – Данте, охваченный всепоглощающей яростью и болью, каким-то непостижимым образом активировал остатки артефакта, впитал их в себя. Его глаза… Его прежде спокойные, серые глаза загорелись адски-красным, алым светом. Сила «Глаза Судьбы», пропитанная его болью, его ненавистью, его любовью, впиталась в него, в его плоть, в его душу. Она изменила его навсегда, на клеточном уровне. Внутри него родилось пламя. Алый, яростный, неконтролируемый огонь, который он не мог обуздать.

Джехён невольно посмотрел на свои собственные, беспомощно лежащие на коленях руки. Он вспомнил тот чудовищный, слепой, дикий выброс энергии у лавки Мадам Мун, который оставил его полностью опустошённым, беспомощным, почти мёртвым. Это было ничто, детский лепет, по сравнению с силой, о которой говорил старик, силой, которая не просто приходила и уходила, а становилась частью человека, сжигая его изнутри. «Алый огонь…» – мысленно, с ужасом повторил он. Он представлял себе не просто огонь, а нечто живое, мыслящее, яростное, пожирающее всё на своём пути.

– И это пламя впервые показало свою истинную, ужасающую цену в деревне Солнечный Ручей, – голос Ин Хёка дрогнул, и в его глазах мелькнула тень давней, незаживающей, как ржавая рана, боли. Он отвёл взгляд, уставившись на стену, но видел не её, а далёкое, страшное прошлое, которое было для него реальнее, чем эта комната. – Данте, измученный, едва живой, с душой, разорванной в клочья после острова, нашёл там пристанище. Последний оазис нормальности у подножия своего личного кошмара. Люди были добры к нему. Простые, наивные, не знающие ужаса. Одна девочка… Девочка с куклой… Он починил ей эту куклу…

Старик замолк, с трудом подбирая слова, словно каждое из них причиняло ему физическую боль. Джехён почувствовал, как в горле встаёт холодный, тяжёлый ком. Он уже догадывался, чувствовал нутром, к чему идёт дело. Его сердце сжалось в предчувствии неотвратимого.

– Но за ним пришла месть. Изменённая, чудовищная Ли Хан. Она была жива, но осколок в её груди превратил её в нечто иное. В отместку за то, что он бросил её умирать в той пещере, она призвала подобных тени, с головой дракона монстров из разломов самой реальности. Данте попытался бороться… И обнаружил ужасающую природу своей новой силы. Каждый убитый им монстр взрывался. Взрывался с чудовищной, всесокрушающей силой, уничтожая всё вокруг. Дома, заборы, деревья… Людей. Он пытался спасти их, отчаянно, безумно, но каждое его действие, каждый взмах руки, покрытой алым пламенем, приносил только новую смерть, новые руины.

Джехён закрыл глаза, пытаясь спрятаться от накатывающего ужаса, но жуткие, рождённые рассказом образы не исчезали, а становились только ярче. Он представил себе эти слепящие алые вспышки, оглушительные взрывы, крики ужаса и боли, обломки, летящие в запылённом воздухе, и всепоглощающий, ненасытный огонь, пожирающий всё живое. Его собственная борьба с духами на тёмных улицах Сеула, его первые, робкие победы и животный страх – всё это померкло, стало незначительным, почти постыдным перед лицом такой трагедии.

– Он увидел ту самую девочку, – продолжил старик, и его слова падали, как тяжёлые, окровавленные камни, в гробовую тишину комнаты. – Девочку с куклой, которую он только что чинил. Он кинулся к ней, пытаясь заслонить её своим телом от надвигающейся угрозы. Но монстр, которого он поразил, взорвался… И девочка… Девочка просто обратилась в прах. Рассеялась, как дым. Осталась лишь её обугленная, почерневшая кукла. Это сломало его окончательно. Вся боль, вся ярость, всё отчаяние, всё горе, копившиеся все эти долгие месяцы, вырвались наружу единой, слепой, неконтролируемой волной. Волной чистого, всепоглощающего алого пламени.

Ин Хёк сделал паузу, чтобы перевести дыхание, но воздух в убежище казался густым и тяжёлым, как сироп, им невозможно было надышаться.

– Волна ослепительно-алого пламени. Она не оставила ничего. Буквально ничего. Испепелила деревню, монстров, жителей… Всё, до последнего камня, до последней пылинки. Превратила цветущий, мирный оазис в безжизненное море пепла и чёрного стекла. Выжгла землю на много лет вперёд, отравив саму почву. Данте уничтожил не только угрозу. Он уничтожил и невинных, тех, кого пытался защитить. И сам рухнул без сознания в центре, созданного им самим апокалипсиса. И позже… Он оказался в аду.

– Ад? – переспросил Джехён хриплым, сдавленным шёпотом. Его горло пересохло, словно он сам наглотался того едкого, горького пепла, встал на колени и вдохнул прах невинных.

– Его личный ад, – кивнул Ин Хёк. – Пустыня, созданная его собственной виной, его раскаянием, его болью. Место, где его терзали призраки прошлого, где он снова и снова переживал самые страшные моменты своей жизни. Где иллюзии были для него больнее любой физической пытки. Он блуждал там, сломленный, почти уничтоженный, пытаясь заглушить голоса в своей голове, шепчущие ему, что он – монстр, убийца, что он недостоин жить. Но именно там, на самом дне, в полном одиночестве и отчаянии, он нашёл в себе силы не сгореть дотла, не позволить пламени полностью поглотить его. Он понял, что его сила – это не только орудие разрушения. Она может быть и инструментом спасения, если найти в себе силы научиться её контролировать. Он провёл в той пустыне, казалось, целую вечность, сражаясь с самим собой, со своим отражением в озёрах из пепла. И научился. Научился направлять пламя, концентрировать его, сжимать в тугой, раскалённый шар. Он смог прожечь дыру в реальности, в наш мир. Создать врата.

– Он вернулся? – с надеждой, которую сам же считал глупой и наивной, выдохнул Джехён. Ему отчаянно, до боли хотелось услышать, что после всего этого кошмара, после такой цены герой всё же нашёл своё счастье, что его жертвы, его страдания были не напрасны, что в конце этого тёмного туннеля всё-таки был свет.

– Он вернулся, – подтвердил Ин Хёк. Но в его голосе не было ни облегчения, ни радости. – Но мир, в который он вернулся, был для него чужим. В его аду, в пустыне его разума, время текло иначе, подчиняясь лишь законам его страдания. Для него прошли дни, может, недели. Для нас, для живых, пролетело шесть долгих лет.