Dante OUR – Свидетель Пустоты. Книга 2. Эхо Алого Пламени (страница 1)
Dante OUR
Свидетель Пустоты. Книга 2. Эхо Алого Пламени
Глава 1
Старый охотник
Этот мир. Это шов. Гниющая, разошедшаяся нитка на ткани мироздания, куда сочится гной из незаживающих ран реальности. Место, лишённое имени, сотканное из эха и забвения.
Мир Пустоты.
Здесь не было солнца. Не было луны. Не было неба в привычном понимании. Над всем существовал лишь бесконечный, удушающий купол тьмы, пульсирующий с ленивой частотой гигантского спящего сердца. Свет – или его жалкая, больная пародия – исходил от самих предметов: тусклое свечение старых обоев, мерцание треснувшей плитки, словно изнутри подёрнутой плесенью, болезненный отсвет от искажённых и покрытых липкой плёнкой хромированных поверхностей. Этот бледный свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его густоту, отбрасывая неверные, пляшущие тени, которые жили своей собственной, зловещей жизнью.
Воздух был густым и спёртым, пах, как улица после бури, что бушевала неизвестно где и неизвестно когда, пылью заброшенных чердаков, хранящих память о давно умерших жильцах, и сладковато-приторным, тошнотворным запахом разложения, источник которого невозможно было найти. Он не двигался, не колыхал призрачные шторы в пустых окнах. Он висел неподвижной, тяжёлой пеленой, обволакивая всё и вся саваном вечного затхлого угара.
Пространство насмехалось над законами физики. Длинные коридоры закольцовывались сами на себя, приводя путника к той же самой, узнаваемой по царапинам двери, от которой он ушёл, казалось, час назад. Лестницы вели в немую, беззвёздную пропасть или упирались в глухие потолки, с которых сочилась чёрная смола.
Комнаты, казавшиеся безопасными, на глазах превращались в ловушки, медленно сжимаясь, их стены начинали дышать, источая зловоние. Здания были лишь декорациями, жалкими фасадами без наполнения, за которыми зияла абсолютная, всепоглощающая пустота, манящая и ужасающая одновременно. Всё здесь было кривым зеркалом, уродливой и злобной карикатурой на реальный мир.
Это место не для живых.
Сюда попадали те, кто застрял навеки. Грешники, чьи души слишком черны для покоя, но слишком жалки для окончательного уничтожения. Призраки, не нашедшие пути к успокоению. Монстры, изгнанные из всех миров. И очень, очень редко – обычные люди, случайно прикоснувшиеся к иному и занёсшие его частицу в своё сердце, как заносят смертельный вирус.
Их здесь ждал не палач с топором, а бесконечно длящаяся, изощрённая пытка. Пустота не убивала быстро. Она вскрывала душу. Она находила самое тёмное, самое спрятанное воспоминание, самый невыносимый страх, самый чудовищный поступок – и делала его единственной реальностью. Заставляла переживать снова и снова, каждый раз добавляя новые, шлифующие боль детали. Она шептала голосами любимых людей, показывала искажённые образы былых ошибок, материализовывала самые глубинные кошмары, придавая им плоть и дыхание.
Для тех, чей разум слаб, это заканчивалось быстро. Они ломались, их сознание растворялось в общем хоре безумного шёпота, что наполнял Пустоту – вечный, рвущий душу фон из стонов, бессильного плача и бессвязного лепета. Они становились частью декораций, вечными, безликими страдальцами в этом аду без дьявола, где мучителем было само пространство.
Сильные духом держались дольше. Их личный ад был более изощрён и точен. Пустота скрупулёзно копировала их дома, их улицы, их прошлое, подменяя ключевые детали, выворачивая всё наизнанку. Она заставляла их сомневаться в реальности собственных воспоминаний, в своей невиновности, в своём рассудке. Она была идеальным следователем и палачом в одном лице, и её приговор – вечное, безжалостное повторение самого ужасного момента жизни.
И где-то в этой бесконечной, изломанной бездне, за зеркальными стенами, которые отражали лишь боль, теперь блуждали двое. Одна – древняя Кицунэ, чьи грехи и милости исчислялись веками. Другой – человек, Свидетель, чья виза в этот ад была оплачена самой сильной из возможных валют – готовностью к самопожертвованию.
Но Пустоте было всё равно. Для неё они были просто новым питательным веществом. Ещё одним клейким слоем краски на её бесконечных, шепчущих стенах.
Ли Джехён не понимал, сколько он уже здесь находился. Границы времени стёрлись, расплылись, как чёрные чернила на мокрой от слёз бумаге. Сначала он пытался вести счёт – отмерял промежутки между приступами леденящего, животного страха, и редкими, тревожными провалами в нечто, лишь отдалённо напоминающее сон. Но вскоре сбился, запутался в собственных подсчётах. Дни? Недели? Внутренние часы, опираясь на истощение тела и души, упрямо твердили, что проходили именно дни.
Он спал урывками, в странных, не предназначенных для этого местах: в ванной брошенной квартиры с разбитой сантехникой, откуда доносилось навязчивое капанье. За прилавком пустующего магазина, где с полок на него смотрели пустые глазницы пыльных манекенов. В лифте, застрявшем между этажами, в металлической утробе которого слышался далёкий скрежет шестерёнок.
Сон не приносил отдыха – лишь короткие, обманчивые передышки, после которых он просыпался с ещё более тяжёлой, туманной головой и ощущением, что за его спиной кто-то только что стоял.
Основное, что оставалось от времени, он использовал для поисков. Поисков Юкари. Это была единственная цель, якорь, не дававший его сознанию уплыть в безумный, многоголосый шёпот Пустоты. Он блуждал по окрестностям, которые до жути, до тошнотворного головокружения напоминали ему Инчхон – его Инчхон, но пропущенный через мясорубку безумия и отчаяния. Узнаваемые очертания домов искажались кривыми перспективами, улицы замыкались в петли, ведущие в никуда, а знакомые вывески были испещрены нечитаемыми, словно извивающимися червями, символами.
Он был методичен, движимый отчаянием, превращавшимся в упрямую решимость. Он шёл от здания к зданию, пытаясь помечать в памяти уже проверенные места, чтобы не сбиться. Но мир Пустоты сопротивлялся – иногда он отворачивался всего на минуту, чтобы заглянуть в соседний подъезд, а оборачивался назад и видел, что предыдущий дом будто испарился, и на его месте зияла бездонная пропасть, из которой доносился ветер, пахнущий остывшим пеплом.
Или же на знакомом месте стояло совсем иное, чуждое строение, которого раньше не было, с окнами, похожими на слепые глаза. Это сводило с ума, рождало в горле ком паники, но Джехён заставлял себя дышать глубже, сжимать кулаки до боли и идти вперёд. Он вспоминал тренировки с Юкари, её жёсткие, почти безжалостные уроки. «Глазами смотри, щеночек, но не забывай про инстинкт, – говорила она, поправляя его неуклюжую стойку своим изящным пальцем. – Разум обманет, а нутро – никогда».
Он искал не только глазами. Он пытался почувствовать её – ту самую тонкую, невидимую нить, что связала их после передачи энергии, после того как он отдал ей часть своей души. Иногда, в редкие секунды предельной концентрации, когда ему удавалось заглушить внутренний ужас, ему чудился слабый, далёкий отголосок – всплеск чужого страха, отзвук ярости, доносившийся будто сквозь толстую, мутную стену стекла. Этого было мучительно мало, капля воды в пустыне, но это давало надежду.
Она была жива…
Она боролась…
Где-то здесь…
И вот, обойдя очередной искажённый квартал, он добрался до последнего здания, которое ещё не осматривал – небоскрёб Торговой башни. В мире людей это было высокое, стремительное здание из стекла и стали, символ делового, неспящего Инчхона. Здесь же оно выглядело как гигантская надгробная плита, вонзённая в самое сердце и без того мёртвого города. Его стеклянный фасад не отражал унылое, больное свечение Пустоты, а поглощал свет, будучи матовым и угольно-тёмным, словно покрытым слоем вулканического пепла или окаменевшей сажи. Башня уходила ввысь, её вершина терялась в пульсирующей черноте, и от неё веяло таким холодным, безжизненным величием, что Джехён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.
Это было чьё-то логово. Он чувствовал это так же уверенно, как то, что его собственное сердце бьётся в груди. Не обязательно логово Ногицунэ, но точно место силы, тёмный узел в этой гниющей ткани мироздания. Если Юкари и была где-то поблизости, то её могли удерживать в таком месте. Или она сама, израненная, пришла сюда как в последнее убежище, в самое пекло, чтобы спрятаться у всех на виду.
Подойдя ближе, он увидел, что парадные стеклянные двери были разбиты. Осколки, похожие на обломки обсидиана, валялись на земле, неестественно чёрные и не отражающие ничего. Внутри зияла непроглядная тьма, более густая и плотная, чем в окружающем мире, словно башня пожирала сам свет. Джехён замедлил шаг, инстинктивно пригнувшись, его слух напрягся до предела. Шёпот Пустоты здесь был громче, навязчивее, он складывался в подобие фраз. Он различал обрывки на языках, которых не знал – надрывный плач ребёнка, хриплые проклятия старика, бессвязный, безумный лепет. Воздух у входа был ещё более спёртым, им было тяжело дышать, словно он состоял из праха.
Джехён переступил порог.
Темнота сгустилась вокруг него, физически давя на глаза и кожу. Через несколько секунд, которые показались вечностью, его зрение начало медленно, нехотя адаптироваться. Он стоял в огромном, просторном холле. В реальном мире здесь должны были сиять блестящие полы, стоять стойки ресепшен из полированного дерева, мягко гудеть лифты.