Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 9)

Обнаружив небольшую расселину, мы стали сходить, осторожно ступая с камня на камень. И тут вдруг увидел я нечто, заставившее меня замереть. Огромное тело, как бы человечье, но с бычьей рогатой головой, лежало, распялив руки и ноги, поперёк нашего пути. Минотавр, позор и ужас Крита, зачатый от быка похотливой женщиной, спрятавшейся в чучеле коровы! Завидев нас, он вскочил и принялся в бешеной злобе грызть зубами собственную шкуру. Ещё немного, и он набросился бы на нас. Но учитель прикрикнул на него:

– Эй, рогатый, в сторону! Вообразил, что это Тесей явился забить тебя в закоулках Лабиринта? Угомонись: его не сестрица твоя подослала, он следует своей дорогой по воле Вышних. Ему велено увидеть, что тут у вас творится. Пошёл, пошёл!

Минотавр заметался, как бык на арене, когда получит смертельный удар: рванулся на нас, отпрыгнул, шарахнулся, закружил, теряя силу…

– Вперёд, скорее! – скомандовал вожатый. – Беги, пока он бесится и ничего не видит! Спускайся!

Я бросился вниз. Камни зыбились под ногами, грозя обрушиться. Перепрыгивая с одного на другой, я быстро достиг пологой части склона. Рёв Минотавра затих далеко наверху. Учитель догнал меня, и мы шли уже спокойнее, но долго не могли отдышаться. Наконец учитель сказал:

– Видел, каков обвал? Немудрено, что тут устроил засаду этот бугай! А ведь когда я проходил здесь в прошлый раз, ничего подобного не было. Скалы стояли незыблемо. А случилось вот что (я сам не видел, но мне говорили). Перед тем, как сюда, в эту бездну, сошёл Тот, Кто, помнишь, вывел древних праведников из верхнего круга, – как раз перед этим содрогнулась, затряслась смрадная долина, гул и грохот прошёл по Преисподней. Казалось, Сам Творец, воздвигший космос своей любовью, в ярости решил обратить его в хаос. Вот тогда и обрушилась эта каменная стена, образовав непроходимую осыпь.

Мы спустились ещё немного, как вдруг учитель воскликнул:

– Посмотри туда, вниз, в долину! Видишь?

– Что там кипит?

– Это клокочет Флегетон, река крови.

– Кто в ней?

– Души тех, кто убивал, мучил, грабил и творил всякое насилие. Алчность и ярость! В земной жизни они уязвляют нас, как ожоги, здесь же разрастаются в пламя, целиком пожирающее души.

Река наподобие широкого рва дугой огибала равнину. Послышался топот, и откуда ни возьмись странный табун промчался между скалистой стеной и потоком. Это были кентавры. В руках – луки, в колчанах – стрелы, как будто они отправились на охоту. Увидев нас, сходящих по склону, конелюди остановились. От табуна отделились трое. Держа луки наизготовку, они приблизились к нам, и один из них рявкнул:

– Эй, новенькие! По какому разряду осуждены и на какую муку? А ну, отвечай, не то стреляю!

– Попридержи язык! – крикнул учитель. – Как бы тебе самому не перепало! Мы будем отвечать только самому Хирону!

И, тронув меня за плечо, тихонько добавил:

– Этот жеребец – Несс: он изнасиловал Деяниру и был за это убит её мужем Гераклом. Сам же Геракл погиб, намазавшись ядовитой кровью убитого, так что Несс сумел отомстить за себя. А тот, что уткнул бороду в косматую грудь, – Хирон, дядька Ахилла. Он здесь главный, хотя и глуховат. Третий – Фол, буйный насильник. Их табун вечно носится вдоль берега, и чуть только какая душа более положенного высунется из кипящей крови, они расстреливают её жгучими стрелами.

Мы подошли поближе к беспокойным тварям. Заросший Хирон вытащил из колчана стрелу, раздвоенным её хвостом распутал бороду и, высвободив пасть, прорычал своим товарищам:

– Братцы, гляньте! Под тем парнем, что топает позади, продавливается земля и хрустят камушки! Мертвецы так не ходят! Что? Не слышу!

Мой вожатый безбоязненно подошёл поближе и громко и раздельно проговорил:

– Он вполне живой. Мне велено провести его через вашу долину. Таков приказ. Та, чью волю мы исполняем, отвлеклась даже от прекрасного райского «аллилуйя», чтобы передать нам свои указания. Он не злодей, и я не преступник. Именем Силы, ведущей нас тяжким путём, говорю: дай нам одного из твоих в проводники. Пусть укажет нам место брода и перевезёт моего провожатого – он всё же не дух, чтобы летать над водами.

Выслушав, Хирон повернул свой косматый торс к Нессу и приказал:

– Ступай, сопроводи этих. Если другой эскадрон прискачет – скажи, чтоб их не трогали.

Под надёжной охраной двинулись мы далее вдоль кровавого потока. Пронзительные жуткие вопли доносились оттуда: так нестерпимо вопят ошпаренные крутым кипятком. Я увидел людей, плавающих по самые макушки в багровом вареве.

– Это тираны, – объяснил кентавр, – те, что пили кровь человеческую и питались грабежом. Теперь они воют о своих преступлениях, да без толку. Тут где-то варится фессалийский тиран Александр и свирепый Дионисий Сиракузский, на долгие годы одевший в траур Сицилию. А этот лоб под чёрной гривой – Эццелино да Романо, маньяк, замучивший тысячи. А вон тот блондинчик – Обиццо д’ Эсте, которого в конце концов придушил собственный сын или пасынок.

Как бы ни было интересно послушать Несса, я всё же глянул на учителя – не недоволен ли он. Однако тот, поняв мои сомнения, произнёс:

– В этих краях Нессу принадлежит первое слово; я – после него.

Мы прошли ещё немного. Кентавр остановился над заводью, где кровь бурлила, как горячий источник Буликаме в Витербо. Из клокочущей пены торчали головы с выпученными глазами: люди, погружённые по горло, казалось, пытались выпрыгнуть и не могли.

– Посмотрите туда, – сказал наш проводник, указывая на одного из варившихся в сторонке. – Этот, как его по имени, прямо в храме Божьем, во время мессы, зарезал английского принца. Говорят, сердце убитого увезли в Англию и до сих пор почитают его там, на Темзе.

И снова пошли мы вдоль берега. Видно было множество душ, высунувшихся из потока по грудь, по пояс, по бёдра. Кровавая река всё более мелела и, наконец, обжигала лишь ноги стоящих в ней преступников.

И вот мы достигли брода. Кентавр перевёз меня на тот берег.

– Тут самое мелкое место, тут полегче, – сказал он напоследок, – дальше – глубже и глубже. Местами кроет даже с головой. Там варятся в смрадном кипятке самые свирепые тираны и разбойники. Там, например, Аттила, прозванный Бичом Божьим. И Пирр, и Секст Помпей. Ещё там где-то плачут кровавыми слезами Риньер да Корнето, римский грабитель-убийца, и другой Риньер, де Пацци, зарезавший епископа на большой дороге.

С этими словами он повернулся, перескочил обратно через поток и исчез в зловонном тумане.

13. Второй пояс седьмого круга. Лес самоубийц

Мы вступили в лес. Тропы не было. Странные деревья окружали нас со всех сторон: тёмная, почти чёрная листва свисала с корявых узловатых ветвей, утыканных ядовитыми колючками. Даже в гиблых местах за речкой Чечиной близ Корнето не видывал я таких поганых дебрей. Тут гнездятся жуткие гарпии, те самые, что выгнали Энея со Строфадских островов, напророчив ему всяческих бедствий. Крылья и когти у них как у грифов, головы старух, женские груди, брюхо в грязных перьях. Сидят они по ветвям этих безобразных деревьев и кличут тоскливым воем.

– Постой, – промолвил учитель, – выслушай, прежде чем идти дальше. Мы во втором поясе седьмого круга. Он закончится, когда дойдём до огненных песков. Теперь будь осмотрителен: тут кругом полно невероятного.

Я стал прислушиваться к окружающей тьме и услышал вздохи и стоны: они доносились отовсюду, но никого нигде не было видно. Я замер в страхе и недоумении. Учитель, наверное, подумал, что мне мерещатся попрятавшиеся за деревьями разбойничьи тени, и сказал:

– Попробуй отломить сучок: увидишь, что будет.

Протянув руку к ближайшему терновнику, я оторвал веточку… И тут же услышал:

– Зачем ломаешь? Что я тебе сделал?

Брызнуло из места излома, и весь ствол дерева мгновенно потемнел от крови.

– За что мучаешь? – прозвучало снова. – Пощади!

Рука моя сама собой отдёрнулась. В уши полилась горячая речь:

– Мы же тоже были людьми, а вот стали ветвями, корявыми, колючими. Будь милостив к нам, не губи нас, даже если мы превратимся в змей!

Как из мокрого полена, разгоревшегося с одного конца, с другого с шипением и стоном вытекает влага, так из обломанного сука изливалась кровь вместе с жалобами. Я остолбенело стоял, боясь пошевелиться, злополучная веточка выпала из моей руки. Наставник проговорил, обращаясь к дереву:

– Прости ты меня и его. Если бы он помнил, что написано в моей поэме, нам не пришлось бы подвергать тебя излишним страданиям. Но он должен был убедиться в невероятном, и я позволил ему причинить тебе боль. Теперь в утешение расскажи о себе – кто ты был и почему оказался здесь. Моему спутнику предстоит вернуться на землю, и он сможет поведать о тебе живым.

– Слова твои милостивы, – ответило дерево, чуть успокоившись. – Что ж, я расскажу свою печальную повесть, а вы, если сможете, пожалейте меня. Меня звали Пьетро делла Винья. Вы, наверное, слыхали обо мне: из безвестности я вознёсся в славу: стал нотарием и логофетом самого императора Фридриха (он, я слышал, теперь тоже где-то тут, горит в огненной гробнице). Император так доверял мне, что люди говорили, будто я владею двумя ключами: от сокровищницы Фридриха и от его сердца. Но меня погубила зависть – блудница вавилонская, чума и язва владычных дворцов. Меня обвинили в измене и заговоре, в намерении отравить государя. На самом деле отравой стала клевета завистников: она проникла в сердце императора. По его повелению я был ослеплён и брошен в темницу. Не вынеся горя и падения, я удавился в подземелье. И мучает меня не слепота, не боль и не позор, а невыносимая несправедливость. Корнями этого дерева, которым я стал, клянусь: в измене я неповинен! Умоляю: если тебе дано будет вернуться на землю, поведай всем обо мне! Скажи: я невиновен, я жертва клеветы!