Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 10)

Он умолк. Мы стояли молча. Наконец наставник проговорил мне:

– Скажи что-нибудь в ответ. Или спроси, если нечего сказать.

– Придумай ты, о чём спросить. Я не могу, мысли мои перепутались.

Тогда поэт заговорил снова, обращаясь к дереву:

– Нам жаль тебя. Этот человек не мёртвый, живой, и он непременно выполнит твою просьбу. Но и ты поведай нам: как погибшая душа превращается в то, что теперь мы видим? Как стали твои ноги корнями, а руки – корявыми сучьями? И случалось ли, чтобы душа освободилась из этого плена?

Дерево вздохнуло так глубоко, что, казалось, ветер пронёсся по лесу, зашелестел в вершинах. И в этом дыхании и шелесте услышалось:

– Вот что скажу вам. Как вылетит душа из тела, сама себя из обители выгнав, хватает её Минос и швыряет в седьмую пропасть. И падает она, и не знает своего места, здесь в лесу прозябает, как зёрнышко просяное. И вырастает ростком, и тянется одичалыми ветками кверху. Птицы-гарпии налетают, ощипывают с неё листочки, царапают, обрывают – больно ей нестерпимо, а прогнать их не может. Кровью и болью отчаяние истекает. Что ещё вам сказать, что ответить? Как и всем, будет дано нам обрести тела наши, наши одежды. Но облечься в них мы не сможем, ибо нельзя обладать тем, что сам у себя отнял. Здесь, в лесу безнадёжном, будут висеть тела наши на наших же ветках, треплясь на ветру, обдираясь об эти колючки.

Мы ещё прислушивались к шелесту дерева, ожидая, что поведает оно, но тут вдруг раздался шум, лай и треск, как будто охотник в сопровождении собачьей своры гнался за вепрем. Слева от нас из чащобы выскочили двое. Их голые тела были исцарапаны в кровь, они неслись стремглав, ломая ветви. Один из них вопил:

– Смерти мне! Смерти хочу, смерти!

Другой, догоняя, перекрикивал первого:

– Беги быстрее, Лано! Эх, жаль, не так скоро несли тебя ноги в битве при Пьеве!

От крика у этого второго перехватило дыхание, и он рухнул, припав к колючему терновнику, будто ища у него защиты. В этот миг из чащи с оглушительным лаем выскочили собаки, целая свора, чёрные, злобные, голодные. В несколько прыжков они настигли беглеца, накинулись на него, принялись остервенело трепать и рвать зубами его вместе с ветвями, за которые он уцепился. Во мгновение ока свирепые твари разорвали несчастного и растащили окровавленные куски и ветки по поляне – и разбежались, скрылись в чаще.

Вожатый крепко взял меня за руку и, не дрогнув, подвёл к кусту – тот выл и стонал, истекая кровавыми слезами:

– Якопо да Сант-Андреа! И тебя не спасли мои колючки, и меня ты заставил за свои грехи страдать!

Учитель вопросил, стараясь заглушить его стоны:

– А ты, кем ты был при жизни, бедняга?

Тот ответил сквозь рыдания:

– Не знаю, кто вы и почему пришли сюда видеть мои бесславные мучения и мои обломанные ветви! Соберите их, будьте милостивы, сложите у моих корней. Я жил в известном городе над Арно, где теперь молятся Иоанну Крестителю, а раньше поклонялись воинственному Марсу. Былой покровитель до сих пор мстит отвергнувшим его флорентийцам военными бедами. И вот я, боясь погибнуть на поле боя, взял и сам себя предал смерти в собственном доме. Подберите мои несчастные ветви!

14. Третий пояс. Огненные пески. Источник рек Преисподней

Я подгрёб разбросанные ветки и листочки к корням стонущего дерева, и мы пошли дальше.

Вскоре мы достигли черты, отделяющей второй пояс от третьего. Перед нами легла пустынная равнина. Лес, который мы преодолели, опоясывает её так же, как он сам опоясан был кровавой рекой. Мы остановились на опушке, озирая места новых казней. Всё пространство впереди было покрыто горячими песками, как в Нумидийской пустыне, через которую в древности пробирался с войском Катон.

Тот, кто прочитает об увиденном мною здесь, всю жизнь будет страшиться праведного гнева Божьего!

А увидел я в этой пустыне как будто стада скота – великое множество душ, обнажённых, рыдающих и завывающих на все лады. Многие из них валялись, тоскливо глядя вверх, туда, где нет неба. Другие сидели, ёрзая, обхватив колени, думая тяжкую думу. Третьи непрестанно ходили туда-сюда, взад-вперёд и по кругу. Этих бродячих было больше всего. Но громче и жалобнее других стенали распростёртые на песке. И на всю эту равнину сверху непрестанно падали дождём пылающие хлопья, как огонь, попаливший Содом. Как бывает в горах: тихий снег слетает из-под тучи – так тут языки пламени, кружась, достигали земли, наподобие горящей ветоши или вулканического пепла. Говорят, что великий Александр, пересекая знойные области Индии, увидел огонь, падавший с неба на его истомлённое воинство. Тогда он приказал своим бойцам затаптывать в землю пылающие градины, чтобы они не слились в единое пламя и чтобы им всем не сгореть. Но здесь сам песок загорался от падающего жара, воспламеняясь, как сухой трут. Раскалённая земля жгла этих несчастных снизу, заставляя их отплясывать безумную пляску, а сверху сыпались всё новые огни, причиняя мучительные ожоги, и они не успевали стряхивать с себя пламя.

Среди прочих, однако, я увидел одного человека, чей образ изумил меня.

– Учитель, – спросил я, – ты всё знаешь и всех смог одолеть, кроме тех демонов-привратников. Скажи, кто такой вон тот, что корчится на земле, но не вскакивает и не бежит, и не вопит, и во взгляде его столько ненависти и презрения?

Наставник не успел ответить: распростёртый понял, что я спрашиваю о нём, и воскликнул с яростью:

– Каков я был живой, таков я и здесь, дохлый! Если бы Юпитер по самую макушку завалил работой кузнеца, который куёт ему молнии вроде той, пронзившей меня в битве на Флегре… Да хоть бы он замучил всех рабочих Вулкана в кузницах Этны и засыпал бы меня своими стрелами – всё равно не дождётся от меня раскаяния и плача!

Тут мой вожатый заговорил с суровостью, какой я доселе не слышал в его голосе:

– Капаней! Всё ты не уймёшься! Поделом тебе мука: никакое наказание не сравнится с той гордыней, которой ты сам себя терзаешь!

И, обратившись ко мне, продолжил обычным своим мягким тоном:

– Он – один из семи царей, воевавших против Фив. Он всегда презирал богов, да и Единого Бога не боялся, и не молился никому, и никому никогда не был благодарен. За это теперь и мучается, сжигаемый собственной гордостью! Но пойдём вперёд. Только смотри, осторожно: не ступи на раскалённый песок!

Мы двинулись вдоль опушки леса, по зелёной кромке, не выжженной огненной вьюгой, и вскоре достигли места, где из чащобы выбегала небольшая речушка. Мне показалась она похожей на тот ручеёк, что стекает из горячих источников Буликаме, в заводях которого дозволено купаться блудницам. Берега и дно речки были каменисты, и я было решил, что нам удобно будет следовать вдоль неё. Но, приглядевшись, увидел, что течёт она багрово-красным кипятком.

– Среди всего, что я показывал тебе, – изрёк учитель, видя моё изумление, – среди всего невероятного, что ты видел с тех пор, как мы прошли врата, открытые для всех, – нет ничего более дивного, чем этот поток.

– Неужто так? – спросил я недоверчиво. – Почему же?

И учитель поведал мне вот что.

– Посреди моря лежит выжженная солнцем каменистая земля, именуемая островом Критом. Во времена, когда мир был ещё юн и невинен, там правил справедливый царь. И там есть такая гора Ида. Теперь она суха и пустынна, но некогда склоны её изобиловали реками и тенистыми лесами. Её-то избрала Рея колыбелью для своего сына Зевса: она прятала его в густых рощах от отцовской ярости, повелевала деревьям шуметь, чтобы младенца не выдал его плач. Там, на вершине горы, восседает великий старец. Спиной он обращён к Египту, лицом – в сторону Рима. Голова его – из чистого золота, руки и грудь – из самого высокопробного серебра, всё туловище до срама – из меди, а то, что ниже срама, – из закалённого железа, кроме только правой ноги: на неё не хватило железа, и она, как у Адама, из глины, только из обожжённой. И весь он, кроме золотой главы, покрыт сетью трещин, и из трещин, как из ран и царапин, сочатся кровавые слёзы, капают и стекают вниз, к подножию. Там, скапливаясь, они проточили себе путь внутрь горы и сквозь землю. И, проникая сюда, дают начало трём великим потокам Преисподней – Ахерону, Стиксу и Флегетону. И вот по этому руслу, как по желобку, стекают ещё ниже, в те глубины, глубже которых не бывает, и там образуют озеро Коцит. О нём пока рассказывать не буду – сам увидишь.

– Как же, – спросил я, – как получается, что эти реки текут из нашего мира, а увидели мы их только здесь?

– Потому что здесь всё устроено кругами, – объяснил он. – Мы сходим всё глубже и глубже, левой стороной, долгим кружным путём, а потоки – напрямик. Мы полного круга ещё не совершили. Да и вообще – что бы ты ни повстречал здесь необычного, не удивляйся.

– А где же Флегетон? Где знаменитая Лета? О ней ты вовсе не упомянул.

– Посмотри на эту красную кипящую воду – разве она не встречалась тебе раньше? Это и есть Флегетон. А что касается Леты – ты увидишь её. Но не здесь, в этой адской воронке, а в других местах. К её водам приходят те души, чья вина прощена и искуплена. Они окунаются в неё, смывая всю грязь своего прошлого. Но нам пора идти дальше. Следуй за мной – в сторону от леса. По этому бережку можно идти, не обжигаясь.

15. Вдоль кровавой реки. Неожиданная встреча с профессором