Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 12)

Вода уже грохотала так близко, что трудно было расслышать друг друга. Место это похоже на слияние потоков у Сан-Бенедетто в Апеннинах: небольшая, но бурная Аквакета свергается водопадом и, соединившись с другими речушками, образует широкое русло реки Монтоне. Как там оглушительно гремит водная стихия, так и тут багровый поток низвергался в бездну, заглушая своим рёвом всё на свете.

Я недоумевал, как мы сможем спуститься вниз, но у вожатого имелся на этот счёт некий план. Моя одежда была подпоясана толстой верёвкой – когда-то я думал с её помощью изловить пятнистого барса. По указанию учителя я снял с себя верёвку и подал ему. Он размахнулся и забросил конец далеко вниз, в гремящую пропасть. «Что бы это значило? – подумалось мне. – Чего он хочет? И почему так пристально вглядывается в дымящуюся пустоту?» Видя моё недоумение, учитель прокричал сквозь грохот водопада:

– Подожди немного, скоро кое-кто всплывёт из этого омута! Сам увидишь и удивишься.

Знаю, лучше помалкивать, чем вещать правду, в которую никто не поверит. Но тут я не могу умолчать. Клянусь своим повествованием (да не лишится оно, читатель, твоего внимания): я вдруг увидел, как из чёрной глубины всплыло нечто непонятное и устрашающее в своей бесформенности. Так всплывает со дна гавани водолаз, спускавшийся, чтобы освободить зацепившийся за камень якорь: разводит руками, поджимает ноги и становится похож на осьминога или краба.

17. Герион. Лихоимцы. Спуск в восьмой круг

– Вот он, зверюга с хвостом-тараном, дробящий горы, рушащий города и раскалывающий броню, как скорлупку! Вот он, провонявший весь мир своим смрадом!

С этими словами вожатый потянул на себя верёвку. Чудище поднялось ещё выше к краю обрыва, над которым пролегала наша каменистая тропа. Вот уже его голова высунулась из бездны, и грудь, и всё тело, только хвост остался в глубине, во мраке. Лицо его было обыкновенное человечье, даже благообразное, с правильными чертами и нежной кожей. Но от шеи вниз извивалось туловище змея; две косматые звериные лапы росли из плеч; спина, грудь, бока испещрены узором из язв и червоточин – пожалуй, ни турки, ни татары не ткут ковров пестрее, да и сама Арахна не изготовит такой причудливой ткани. Отвратительный зверь, воплощение лжи и обмана, уже до половины вытащил своё тело на камни, отделявшие огненные пески от обрыва, – как лодка, выброшенная на берег, или как хитрый рейнский бобр, приготовившийся удирать от охотников – обжор-баварцев. Теперь и хвост его стал виден: он извивался в пустоте, раздвоенный конец вздымался, подобно жалу огромного скорпиона.

Наставник сказал:

– Придётся подойти поближе. Эк разлёгся, мерзкая гадина! Но нам не обойтись без него.

Мы двинулись в сторону чудовища, вправо и вниз, стараясь не ступать на раскалённый песок и уклоняясь от огненных хлопьев. Пройдя шагов с десяток, я увидел фигуры людей: они сидели на песке у самого края пропасти.

– Пойди к ним, – сказал учитель. – Для полноты познаний о седьмом круге иди и разузнай, кто они такие и что с ними тут творится. Только недолго; а я тем временем договорюсь с этой тушей: нам пригодится его широкая спина.

Мы разошлись в разные стороны, и я не без трепета приблизился к самому краю, к последней черте нескончаемого седьмого круга.

Сидевшие там всё время ёрзали на горячем песке и размахивали руками, безуспешно отбиваясь от огненного града. Так собаки в летний зной то чешутся, донимаемые кусачими мухами и оводами, то вертятся, пытаясь словить слепня зубами. Сколько ни глядел я, знакомых лиц не увидел, но заметил, что у них у всех на шее висели мешочки или кошельки разного цвета и с различными изображениями. Каждый взирал на свой кошель и не мог оторваться, как коза от свежей травки. У одного на ярко-жёлтом мешочке красовался синий лев на задних лапах, герб рода Джанфильяцци; у другого кроваво-красная сума была отмечена фигурой гуся, белого, как сметана, – эмблемой семьи Убриаки. Наконец один из них, тот, у которого на голубеньком кошельке виднелось изображение дебелой свиньи, не отрывая взора от своего сокровища, заговорил, не переставая махать руками и подпрыгивать:

– Откуда ты взялся в этой дыре? Проваливай: нечего тут делать живому. Ну, уж раз ты здесь, так знай: я был из рода Скровиньи. Вернёшься на землю – передай: дорогой соседушка мой Виталиано скоро рядом сядет, для него заготовлено местечко. Без него мне скучно, я тут один падуанец среди флорентийских отбросов! Все уши мне прожужжали своим: «Приходи, вожак, приноси кошель с тремя козлорогими![2]» Это они поджидают предводителя своего, Джованни Буйамонте.

Произнеся эту ахинею, падуанец скроил рожу и высунул язык, как бычок, когда облизывает сопливые ноздри. Я поспешил прочь от компании ростовщиков. Наставник уже, должно быть, ожидал моего возвращения.

В самом деле: я застал его сидящим на хребте поганого змея. Завидев меня, он сказал:

– Ну, мой мальчик, теперь готовься. Наберись мужества. Отсюда вниз можно сойти только вот по такой лесенке. Садись-ка впереди меня, чтобы не пристукнуло тебя хвостом.

При этих словах меня прошиб озноб, как от гнилой лихорадки, и едва не отнялись ноги. Но твёрдый взгляд вожатого устыдил меня. Собравшись с духом, я влез на широченную чешуйчатую спину зверя. Мне хотелось одного: прижаться к наставнику, спрятаться в его объятиях, но голос мой пресёкся, я не мог вымолвить ни слова. Он сам подхватил меня, крепко обнял, прижал к себе и крикнул нашему необыкновенному извозчику:

– Трогай, Герион! Да смотри спускайся пологими кругами! Помни, кого везёшь!

Как корабль отваливает от берега, так зверочеловек плавно отчалил от каменистого края обрыва. Развернувшись в воздухе, он двинул хвостом подобно угрю, удирающему от выдры, загрёб воздух лапами и понёсся по спирали вниз.

Думаю, что такого страха не испытывал и Фаэтон, когда, выпустив вожжи и опаляя небо, полетел с небес на землю, да и бедняга Икар, когда почувствовал, что на спине его плавится воск и отваливается оперение. Невозможно передать ужас падения в пустоту: ничего кругом, не за что уцепиться ни рукам, ни взору. Только маячит впереди спина зверя, низвергающегося в тёмную пропасть. Только ветер бьёт откуда-то снизу, залепляя глаза и уши.

Но вот я заслышал справа от нас устрашающий гул как бы гигантского водоворота. Совершив усилие, я открыл глаза и глянул вниз. Дыхание перехватило при виде бездны. Там горели огни без конца и края, оттуда доносились неисчислимые вопли. Сжавшись в комок, я невольно зажмурился. А когда снова разлепил веки, то увидел и всем телом ощутил стремительное снижение. Наш извозчик кругами спускался ко дну пропасти. Так охотничий сокол, долго паривший в воздухе, высматривая добычу, вдруг слышит призыв сокольничего и, кружась, слетает на землю, злой и голодный.

Герион нехотя приземлился у подножия обрушившейся скалы и, ссадив нас, тут же умчался, как стрела, выпущенная из гибкого лука.

18. В начале восьмого круга. Злодеямы. Сводники, льстецы, обманщики

Есть в глубине Преисподней такие ложбины – их называют гореноры, или злодеямы, – они как огромные траншеи, выдолбленные в камне, и ограждены поверху каменными грядами. А за ними, в самой середине кругообразной равнины, зияет широкий и глубокий провал, подобный колодцу. Всё пространство между провалом и подножием неприступного скалистого обрыва разделено десятью кольцевидными злодеямами. Подступы к ним похожи на предполье крепости: изрыты рвами и перегорожены валами. И как к крепости через рвы и валы ведут мосты и пандусы, так здесь от отвесной стены к провалу тянется каменистая тропа.

Спрыгнув со спины Гериона, мы двинулись по одной из гряд. Тропа уводила нас влево. Не успели мы отойти и на сотню шагов, как моему взору предстали новые страсти, как бы тюремные застенки, в которых орудуют бесчисленные палачи. Справа от нас показалась впадина – первая злодеяма. По её дну перемещались обнажённые человеческие фигуры. Они двигались двумя рядами: один – в том же направлении, что и мы, только быстрее, другой – навстречу. Ни дать ни взять толпы паломников в Риме в год Юбилея, на мосту через Тибр: так же точно текли они навстречу друг другу, от Святого Петра к Святому Павлу и обратно, в надежде получить индульгенцию. Те, что теснятся справа, с мольбой поднимают взоры к замку Святого Ангела, которые слева – глядят на вершину Капитолийского холма.

Но здесь взгляды грешников упирались не в зеленеющие склоны холмов и не в островерхие храмы, а в мрачные утёсы, окружающие их юдоль. На утёсах, как на вышках тюремных оград, высились надзиратели – рогатые черти, вооружённые длиннющими бичами. Они поминутно взмахивали своими орудиями и со всей силы лупили то одного шествующего, то другого пониже спины. Получив удар, грешник подпрыгивал с неимоверной резвостью и потом уж бежал бодрее, пытаясь избавиться от нового гостинца.

Вглядываясь в искажённые лица грешников, я вдруг приметил одно, показавшееся мне знакомым. Приостановившись, я указал на него учителю:

– Вон того я, кажется, видел где-то.

Бичуемый заметил, что мы смотрим в его сторону, и попытался скрыть лицо, согнувшись в три погибели, но я уже узнал его.

– Эй, синьор! Который уткнулся в землю! Зря прячетесь.