Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 11)

Мы пошли каменистой тропой вдоль русла. Пар от кипящего потока, сгущаясь в плотный туман, защищает эти места от огненного дождя, берега же тут укреплены каменными грядами наподобие плотин, устроенных фламандцами между Брюгге и Остенде, или тех стен, которыми жители Падуи защищают свои дома и посевы от весенних разливов Бренты. Уж не знаю, кто возвёл здесь эти сооружения, но сделаны они на совесть.

Мы порядочно отошли от леса (он еле был виден позади), когда новая вереница теней замелькала перед нами. Они понуро следовали вдоль плотины, озираясь и щурясь, будто глухою ночью в новолуние. Увидев нас, они принялись нас разглядывать так пристально, как старик портной разглядывает игольное ушко, прежде чем вдеть в него нитку. Внезапно один отделился от этой толпы, приблизился ко мне и, дёрнув за рукав, воскликнул:

– Вот так встреча! Какими судьбами?

Я узнал его. Хотя весь он был опалён и лицо его обуглено, но я узнал его! И проговорил с низким поклоном:

– Господин мой Брунетто, неужто и вы здесь!

– Да, увы, – услышал я в ответ. – Мой мальчик, ты не будешь против, если старик Брунетто попросит тебя отойти с ним в сторонку, побеседовать минутку-другую?

– О, конечно, почту за счастье, если только мой спутник позволит. Может быть, присядем вон на том камне?

– Ах, сынок, мне нельзя сидеть или стоять на месте: если кто из нашего стада остановится хоть на минуту, то будет за это принуждён лежать сто лет на раскалённом песке под огненным ливнем. Так что иди потихоньку, а я за тобой. Это ненадолго. Потом снова вернусь к той шайке, с которой осуждён вечно оплакивать свою грешную жизнь.

Сойти с тропы к нему на огненную почву я не рискнул, лишь, идя рядом, склонил пониже голову, слушая речь своего бывшего учителя, почтеннейшего нотария Брунетто Латини.

– Скажи мне прежде всего, – начал он с вопроса, – какая судьба, или рок, или чья-то воля свела тебя прежде смерти в Преисподнюю? И кто тот человек, твой проводник на здешних тропах?

– Там, наверху, – ответил я, – там, где светит солнце, я шёл, шёл и сбился с пути. Не достигнув ещё смертного возраста, оказался в лесу, откуда не было выхода. Тот господин нашёл меня и вывел оттуда. И теперь я следую за ним, куда он ведёт, потому что это путь к дому.

– Что ж, – сказал он задумчиво, – если будешь следовать за своей путеводной звездой, рано или поздно достигнешь врат славы.

Он умолк на мгновение, затем продолжил:

– Если я правильно оценил твой дар ещё там, при жизни, и если бы она, жизнь моя, не оборвалась так рано, я бы смог помочь тебе в твоих трудах и бедах. Но что поделать! Злобная и неблагодарная чернь, когда-то спустившаяся с гор Фьезоле и сделавшаяся народом Флоренции, потеснив благородных потомков римлян, эта вот публика ненавидит всякого, кто сделает ей добро. Ничего не попишешь, на ёлке не вырастут ананасы. Недаром по-итальянски говорят: «слеп, как флорентиец». Скупердяи, завистники и гордецы! Нечего тебе пачкаться об них. Изгнание тебе будет во благо: обе враждующие стороны будут вожделеть тебя, да только зелен виноград! Пусть фьезоланские свиньи хрюкают в своём хлеву, нечего метать перед ними бисер! Тебе суждено для всего мира взрастить пшеницу на поле, вспаханном древними римлянами.

На эту витиеватую, но радующую моё сердце речь я не мог не ответить так же торжественно:

– Ах, мессир, мы оба изгнанники: я – из родного города, вы (что куда хуже) из всеобщей нашей родины – жизни. Если бы молитвы мои были услышаны, это не случилось бы с вами столь безвременно. Ваш образ жив в моей памяти, и он всегда будет мне мил и дорог. Там, на земле, вы учили меня, как должен человек восходить к бессмертию, и я, когда смогу, возблагодарю вас перед всем миром. То, что вы предрекли мне сейчас, сохраню я в своём сердце вместе с иными пророчествами. И когда-нибудь, когда достигну чертога моей Госпожи, она, всеведущая, разъяснит мне их и всё как надо исполнит. Вам же признаюсь, что давно готов ко всем превратностям судьбы, лишь бы чиста была моя совесть. Так что пусть Фортуна вертит неустанно своё колесо, как садовник – мотыгу.

Тут и вожатый, шедший всё время впереди, вмешался в наш разговор.

– Хороший ученик, – сказал он, – тот, кто правильно повторяет.

Так мы и шли, продолжая беседовать. Я не мог не поинтересоваться у мессира Брунетто, кто были те души, его товарищи по несчастью.

– Кое-кого из них нужно знать, – ответил он, – про других лучше бы забыть. Вообще-то, всё это народ учёный, есть среди них и писатели, есть и из духовного звания… В общем, люди достойные. Но всех их сгубил один похабный порок, который и называть-то стыдно. Ну, вон тот, к примеру, – Присциан, грамматик из Цезареи, основоположник нынешней латыни; говорят, любил мальчиков. То же и Франческо д’Аккорсо, доктор права, ты должен помнить его по университету в Болонье. Где-то там, за их спинами, – епископ-извращенец (не буду называть его имени), самим слугой слуг Божьих[1] изгнанный из Флоренции, подальше с глаз, в глушь, в Виченцу, где и помер во грехе. Ах, милый мой, я бы и больше тебе порассказал про них, но наше время истекает. Вон уже видны новые столбы дыма: это летит сюда другая партия заключённых, с которыми нам нельзя встречаться. Прощай и помни о моей книге «Сокровища» – в ней дух мой ещё жив.

Он повернулся и бросился бежать так проворно, как победитель состязаний в Вероне мчится за своим призом – отрезом зелёного сукна.

16. У водопада. Снова соотечественники. Ещё один зверь

Впереди послышался гул падающей воды, подобный гудению пчёл в улье. Мы приближались к обрыву, где Флегетон низвергается в пропасть.

Очередная партия мучимых душ замелькала под жгучим дождём в отдалении от нас. Внезапно от неё отделились трое и помчались в нашу сторону. Их тела были сплошь изъедены огневыми язвами, малость подзажившими и свежепузырящимися. Окрик донёсся до моего слуха:

– Постой, подожди! Не с нашей ли ты родины? Одёжа на тебе флорентийская!

Учитель обернулся ко мне и сказал:

– Давай-ка остановимся. С такими персонами сто́ит быть повежливее. Если бы не эта огневая завеса, тебе первому следовало бы поспешить им навстречу.

Те трое уже приблизились к нам, подвывая и непрерывно кружась, как борцы на арене. Они отпрыгивали и наскакивали, наклонялись и распрямлялись, ворочали шеями, будто высматривая слабое место соперника, рыли раскалённый песок ступнями, так что их хоровод был бы даже забавен, если бы не был жуток в отсветах кружащихся огненных хлопьев.

– Приветствую тебя, кто бы ты ни был, – начал один из них. – Обстановка этого проклятого места не очень-то располагает к учтивым беседам. Но всё же ради нашей былой славы поведай: как удаётся тебе так уверенно топать живыми ногами по земле мёртвых?

От страха и сострадания ответ застрял в моём горле, и он продолжал:

– Нас трудно узнать, но не думай, тут не какие-нибудь оборванцы. Вот этот, по чьим следам я ступаю, хоть он гол и ощипан, как палёная курица, принадлежал к роду высокому и знатному: он из семьи графов Гвиди, внук самой Гвальдрады, и звали его Гвидо Гверра – славный был военачальник флорентийских гвельфов. А тот, что роет землю за мной, – Теггьяйо Альдобранди, мудрейший советник правительства Тосканы. Ну а я, изнывающий здесь в огненных язвах, – я был при жизни Якопо Рустикуччи, может, слышал? А теперь я здесь… И всё из-за жены: досталась мне гордячка и злая, довела до того, что я предался противоестественному разврату.

Услыхав такие имена, я чуть было не бросился к ним с объятиями, и, думаю, наставник не удержал бы меня, но страх сгореть заживо пересилил этот благой порыв. Переведя дух, я крикнул:

– Простите, синьоры, что не сразу ответил: боль при виде ваших страданий лишила меня дара речи. Да, я родом из той же страны, что и вы, и много слышал о вас, о ваших трудах и подвигах во славу неблагодарной родины. Я сейчас странствую через эти горькие места, чтобы добраться до сладостного сада, но пока что путь мой лежит вниз, в ещё более мрачные глубины. А ведёт меня этот благородный господин, мой наставник.

– Что ж, – ответил Теггьяйо, – пусть душа подольше продержится в твоём теле, и пусть слава твоя живёт на земле ещё дольше. Скажи мне, как там, в нашей стране, – обретаются ли там красота и доблесть, как прежде? Или они изгнаны из милой родины вместе с другими изгнанниками? Вот, недавно прибывший сюда, к нам, красавчик Гульельмо Борсьере (вон он, там, в толпе) такое рассказывает о земле нашей, что тошно слушать.

На эти слова я воскликнул, не удержавшись:

– О родина! Ты сама оплакиваешь себя! Тщеславные выскочки и неправедное богатство наполнили тебя гордостью и развратом!

Те трое переглянулись, как люди, получившие печальный, но ожидаемый ответ. Я услышал скорбные слова:

– Что ж, благодарим тебя! Горькая правда врачует лучше сладкой лжи. Так что, ежели суждено тебе выбраться отсюда к свету, если увидишь небо, а на нём волшебные звёзды и, глядя на них, воскликнешь: «Я был там!» – то не забудь о нас. Напомни людям о нашей участи.

Тут они развернулись и так стремительно помчались к своему отряду, будто вместо ног у них выросли крылья. Я не успел бы сказать «аминь», прежде чем они исчезли из виду. Учитель двинулся дальше, и я за ним, навстречу шуму водопада.