Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 13)

Он поднял взор. Я не ошибся.

– Если меня не обманывают глаза, ваше имя – Венедико деи Каччианемичи из Болоньи. Как вы оказались в этой яме, мессир? Вы, правда, были любитель острых блюд, но здешние приправы даже для вас слишком жгучи.

– Не хотел, чтобы меня видели, – донёсся снизу его глухой голос, – и не хотел говорить. Но раз уж ты меня узнал, что скрывать. Да, я был в славе и почёте на земле, и не без моего участия тебя и твоих друзей выгнали вон из Флоренции. Мне не повезло в одном: в молодые годы я обманом продал свою сестру Гизолу, прозванную Прекрасной, для утех этому зверю, маркизу Обиццо (он, говорят, теперь варится в кровавой реке). Что делать, мне нужны были деньги…

Он облизнул запёкшиеся губы и торопливо продолжил, пользуясь минутной передышкой:

– Да не один я здесь болонец: тут наших много, так много, что меньше народу говорит на болонском наречии на берегу Рено, чем в этой яме. И всё по причине нашей родной болонской жадности, будь она…

Договорить он не успел: рогатый чёрт, размахнувшись, влепил ему кнутом, прикрикнув:

– Чего встал, сводник, шкура! Здесь нет тебе девок на продажу!

Грешник с воплем исчез из виду. Я догнал своего спутника. Мы приблизились к высокому утёсу. Через его вершину, как по мосту, пролегала тропа. Поднявшись по ней, мы увидели в скале под нами проход, по которому гнали бичуемых.

– Остановимся тут, – сказал вожатый. – Вглядись в лица этих, которые под нами. Они шли параллельно нашей дороге, ты их видел только со спины.

Мы глядели на очередную партию гонимых, как с моста глядят на лодки, проплывающие по речке. Бичи то и дело щёлкали по спинам.

– Взгляни на того верзилу. – Учитель, не дожидаясь моего вопроса, указал на одного. – Он шагает, глядя перед собой, и в глазах его ни слезинки. Даже тут в его внешности сохранилось нечто царственное! Это ведь Язон собственной персоной. Тот самый, который хитростью и силой отобрал руно у жителей Колхиды. А на пути туда довелось ему попасть на остров Лемнос. Тамошние женщины были столь самостоятельны и энергичны, что истребили всех своих мужчин. Правда, другие говорят, что мужчины стали гнушаться ими и за это поплатились жизнью. И его бы ждала такая же участь, но он сладкими словами и признаниями в вечной любви растопил сердце царицы их Гипсипилы, соблазнил, а потом бросил её на сносях и взял в жёны колхидянку Медею. Вот за такой обман он и попал сюда. Да ещё и за Медею, потому что её он тоже потом бросил. В этой яме – все такие же обманщики.

Вскоре мы подошли к тому месту, где наша тропа, пересекая гряду, образовывала нечто вроде арки над следующим рвом. Тут в ноздри нам ударила отвратительная вонь, и до слуха донеслись странные звуки: стоны истязаемых душ смешивались с каким-то фырканьем и плеском. Склоны ямы были покрыты чем-то похожим на бурую плесень от густых и едких испарений, поднимавшихся снизу. Чтобы разглядеть что-нибудь сквозь этот туман, да и чтобы вонь не так мучила, нам пришлось забраться на самую вершину скалистой арки. Глянув оттуда вниз, я увидел в глубине озеро нечистот, как в огромной выгребной яме. В это дерьмо были погружены люди, множество людей. Приглядевшись, я узрел одну голову, то выныривающую из вонючей жижи, то погружающуюся обратно. Голова была так перемазана, что невозможно было понять, мирская ли она или духовная, с тонзурой. Вынырнув в очередной раз, голова крикнула мне:

– Ну что уставился? Что, завидно? Пялься на других подонков.

– Да я вроде знаю тебя! – крикнул я в ответ, стараясь не задохнуться. – Правда, в последний раз видел тебя с сухими волосами. Ты ведь Алессио Интерминеи из Лукки.

Услышав мои слова, он хлопнул себя по башке и возопил:

– Лесть, лесть и обман свели меня в эту мерзкую прорву! Лестью был полон мой рот при жизни, как теперь дерьмом!

Он снова исчез в смрадной пучине, будто кто утащил его за ноги. Тут вожатый сказал мне:

– Ну-ка, посмотри в ту сторону. Вон там, чуть правее и ниже. Видишь девку с растрёпанными волосами? Вся в дерьме и чешется, и то приседает, то пытается выскочить из вонючей каши. Это Таис Афинская, известная обманщица. Она крутила ещё с Александром Великим, потом с его другом Птолемеем. Как-то раз один влюблённый в неё дурак вопросил: «Ах, Таис, ты в самом деле любишь меня больше всех на свете?» Она, глядя на его тугой кошелёк, ответила: «Конечно, дорогой, больше жизни!» И за это враньё оказалась там, где оказалась.

19. Третья ложбина. Папы-святокупцы

Ах ты, Симон Волхв, отвергнутый апостолом Петром, но проникший в сердца многих его преемников! Протрубит труба и над тобой, и над всеми возжелавшими за золото и серебро покупать и продавать дары Святого Духа! Таковых воров-святокупцев, расхитителей-богопродавцев встретили мы в третьей из жутких ям, оказавшихся на нашем пути.

И велик Ты, Господи: вся Премудростию сотворил еси! На земле, на небесах и в подземных безднах всё устроено непостижимым искусством Твоим к торжеству правды и справедливости!

Мы поднимались по тропе над отвесной скалой. Ограждаемая ею ложбина была похожа на огромную свежевыкопанную могилу. Глянув вниз, я увидел, что мертвенно-бледный камень стенок и дна испещрён одинаковыми круглыми дырами. Издали трудно было определить их размеры; пожалуй, они не шире тех гнёзд, которые в дивном нашем флорентийском баптистерии Иоанна Крестителя устроены для купелей. (Несколько лет назад, в бытность мою во Флоренции, я порушил одну такую, спасая тонущего в ней, и вот теперь скитаюсь. Пусть это станет для всех уроком.) Приглядевшись, я увидел, что из дыр торчат человечьи ноги, от пяток до колен, ступни же пылают огнём, как хорошо промасленные факелы. Терзаемые пламенем конечности дрыгались во все стороны, как верёвки на ветру, едва не выворачиваясь из суставов. Одна пара ног брыкалась усерднее других, будто в бесовской пляске, и пламя вокруг полыхало особенно ярко.

– Кто это? – спросил я. – Что это его так корёжит?

– Давай спустимся вниз, сам обо всём расспросишь.

Учитель крепко обхватил меня и, держась левой кромки обрыва, свёл вниз, на самое дно впадины. Всё оно было усеяно чёрными норами. Осторожно ступая между ними, мы направились к отверстию, над которым трепыхались ноги того самого грешника. Я подошёл поближе, насколько позволяла его огненная пляска.

– Не знаю, кто ты, человек, и почему тебя вверх тормашками засадили сюда, словно сваю. Если можешь, откликнись.

Я прислушался, как прислушивается, наклоня ухо, священник, пришедший исповедовать приговорённого к закапыванию живьём вниз головой (так казнят у нас особо свирепых убийц и разбойников): смертника уже засунули в яму, но тут он завопил о нераскаянных грехах, надеясь на минуту-другую отсрочить лютую погибель; и теперь бормочет что-то снизу, а падре слушает.

– Ага, это ты, Бонифаций! – донеслось из глубины, как из трубы. – Ты уже здесь! Как скоро! А предрекали, что ты ещё несколько лет протянешь! Ну что, насытился ты приданым Невесты Неневестной? Обманом обручился с ней, осквернитель Девы!

Я молчал, недоумевая, что ответить на эти странные речи. Учитель прервал моё смущение:

– Что растерялся? Скажи ему: «Я не тот, за кого ты меня принимаешь».

Я крикнул эти слова вглубь норы. Торчащие ноги горестно задёргались. Из глубины прозвучал тяжкий вздох, и тот же голос произнёс разочарованно:

– Тогда что же ты меня тревожишь своими расспросами? Если уж тебе так охота знать, кто я такой, если ты ради этого слез оттуда сюда, так знай: я носил папскую мантию и был из медвежьего рода Орсини. Всюду я, где мог, пристраивал своих сородичей-медвежат. И столько церковной казны уложил в свой кошель, что теперь меня самого запихали в этот тесный кошелёчек. Однако ж я тут не первый: подо мной засунуты мои предшественники в симоновом грехе. И я сам провалюсь туда же, когда спихнёт меня тот, за кого я тебя принял: слуга слуг Божьих Бонифаций Восьмой. Жаль только, что он проторчит тут, жаря пятки, не так долго, как я. Скоренько за ним последует ещё худший осквернитель Святого престола, пастух с французских пастбищ, разрушитель тысячелетнего права, прихлебатель короля Франции[3]. Он-то и прикроет нас и закупорит собою эту дыру.

Слова эти возмутили моё сердце, и я не удержался от ответа, может быть, дерзкого и многословного, но искреннего:

– О недостойный наследник святого Петра! Скажи, какого вознаграждения пожелал Господь от апостола, когда вручил ему ключи Царствия? Только одного: «Следуй за мной». И ни Пётр, ни другие апостолы не потребовали денег у Матфия, когда избрали его на место отпавшего Иуды. Так что торчи, где торчишь, – поделом тебе! Прячь хорошенько в своей норе грехом добытые деньги, на которые ты хотел купить дружбу короля Карла. О, если бы не удерживало меня уважение к священным ключам, которыми ты владел при жизни, я бы ещё много тебе наговорил. Жадность таких, как ты, помрачает свет; она унижает добрых и возвышает злых! Это о вас, продажные пастыри, пророчествовал Иоанн Богослов в видении о Вавилонской блуднице! Как она блудодействовала с царями, так и вы; и как она сидела на звере семиглавом, десятирогом, так и ваше святотатство о семи головах и о десяти рогах! Вы сотворили себе кумиры – золотые и серебряные монеты – и тем только отличаетесь от нехристей-магометан, что у тех один Бог, а у вас – тысячи! О великий царь Константин, посмотри, какое зло пошло от тебя – не от праведного твоего обращения ко Господу, а от того дара – светского скипетра, который ты по щедрости своей вручил римскому первосвятителю!