Данна Леднива – Школа забытых снов (страница 7)

— Каким турниром?

— Комната без двери. Помнишь? Ты выходил единственный. Теперь — второй этап. Но это не сегодня. Сегодня — просто ждать.

Мы пошли в аудиторию 7. По дороге Крыса рассказывал про подвал. Про то, что там темно, но не страшно. Про то, что там пахнет землёй и старой бумагой. Про то, что на стене висит фотография — большая, в рамке, с треснувшим стеклом. И на ней — люди. Много людей. Молодых, старых, улыбающихся, серьёзных. Все они стояли группами или поодиночке. Все они смотрели в объектив.

— И что в ней особенного? — спросил я.

Крыса остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были серьёзные.

— То, что на ней есть ты, — сказал он. — И я. И Юки. И Кадзи. И все, кто здесь есть. И все, кого здесь нет. Но фотография старая. Очень старая. Ей лет двадцать. Может, больше.

— Как это возможно?

— Не знаю. Никто не знает. Но она есть. И ты должен её увидеть. Сам.

Он пошёл дальше. Я пошёл за ним.

«Практика ожидания» прошла как всегда. Женщина с длинными волосами вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Я смотрел на её руки — тонкие пальцы, короткие ногти, ни следа лака. Она не шевелилась. Только глаза двигались — медленно, как будто следили за чем-то, чего я не видел.

Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что мы ждали?

— Ничего. Или всё. Это одно и то же.

После урока я не пошёл в библиотеку. Не пошёл в комнату. Не пошёл в столовую. Я пошёл в подвал. Ноги сами несли — как тогда, на третий этаж. Я не знал, где находится лестница. Но нашёл её сразу — за поворотом коридора, у стены, которую я раньше не замечал. Дверь была приоткрыта. За ней — ступени. Каменные, стёртые посередине. Как будто по ним ходили сотни лет.

Я спустился. Ступени скрипели под ногами — не противно, а как-то по-домашнему. Внизу было темно. Не чёрно, а серо — как будто кто-то разбавил тьму водой. Я постоял, привыкая. Потом пошёл дальше.

Подвал был длинный. Коридор с низким потолком, с трубами вдоль стен, с лампочками, которые горели через одну. На полу — пыль. На стенах — пятна. Не сырость, а скорее тени, которые здесь живут. Я шёл и считал шаги. Двадцать. Тридцать. Сорок. На сорок втором остановился.

Фотография висела на стене. Большая, в рамке, с треснувшим стеклом. Трещина шла по диагонали — от верхнего левого угла к нижнему правому. Как река на карте. Я подошёл ближе.

На фотографии были люди. Много людей. Они стояли перед школой — перед теми самыми воротами, которые я видел в первый день. Каменные столбы, железная решётка. За ними — здание. Серое, трёхэтажное. То же самое. Только новее. Окна блестели. Крыша была целая. Трава — зелёная.

Люди на фотографии были разные. Мужчины, женщины, юноши, девушки. Они стояли группами или поодиночке. Кто-то улыбался. Кто-то смотрел серьёзно. Кто-то отводил глаза. Я стал их рассматривать. Медленно, лицо за лицом. Я не знал, что ищу. Но искал.

И нашёл.

В правом нижнем углу стоял человек. Молодой, худой, с короткими чёрными волосами. Лицо спокойное, почти без выражения. Глаза смотрят прямо в объектив. Он стоял один. Никто не стоял рядом с ним. Как будто вокруг него было пустое место. Я смотрел на него долго. Потом понял.

Это был я.

Я не мог ошибиться. Те же волосы. Те же глаза. То же лицо — молодое, но уже с этим выражением, которое я видел в зеркале каждое утро. Как будто человек уже знает что-то, но ещё не готов это сказать. Я стоял и смотрел на себя. На себя — двадцатилетней давности. Или больше. Я не знал, сколько лет этой фотографии. Но я знал, что меня тогда ещё не было. Или был. Я не понимал.

Я перевёл взгляд. Рядом с фотографией, чуть левее, стояла девушка. Короткие волосы, тёмная одежда. Она смотрела не в объектив, а в сторону — как будто что-то увидела за кадром. Я узнал её сразу.

Юки.

Она была такая же. Не моложе, не старше. Та же. Как будто время её не тронуло. Или как будто она всегда была здесь. Я смотрел на неё. Потом на себя. Потом снова на неё. Они стояли не рядом. Между ними было несколько человек. Но они были на одной фотографии. В одном времени. Которого не должно было быть.

Я поискал Крысу. Нашёл. Он стоял в левом верхнем углу. Худой, длинные волосы, улыбка уголком рта. Он был такой же, как сейчас. Только моложе. Или старше. Я не мог понять.

Я поискал Кадзи. Он стоял в центре, чуть позади всех. Седые волосы, очки, свитер. Он не улыбался. Смотрел прямо. Как будто знал, что фотография — это не память, а обещание.

Я поискал других. Тех, кого знал. Повара. Женщину с длинными волосами. Старика с бородой. Все они были здесь. Все. Как будто школа собрала их всех — тогда, двадцать лет назад, — и сфотографировала. А потом они остались. Или вернулись. Или никогда не уходили.

Я стоял и смотрел. Долго. Может, час. Может, больше. В подвале было тихо. Только где-то капала вода. И ещё — я слышал дыхание. Не своё. Чужое. Тихое, с паузами. Я обернулся. Никого. Я посмотрел в коридор. Пусто. Но дыхание было. Я не мог ошибиться.

Я снова повернулся к фотографии. И тогда увидел то, что не заметил сразу. В самом низу, у ног людей, была надпись. Мелкая, выцветшая, почти неразборчивая. Я присел на корточки. Прищурился. Прочитал.

«Школа Мидори. Выпуск. Год, которого нет».

Я сидел на корточках и смотрел на эти слова. Год, которого нет. Что это значит? Я не знал. Но чувствовал, что это важно. Как будто кто-то хотел сказать мне что-то — но не словами. А тем, что слов нет.

Я встал. Отряхнул колени. Посмотрел на фотографию ещё раз. На себя. На Юки. На Крысу. На Кадзи. Все они смотрели на меня. Или сквозь меня. Я не мог понять.

Я пошёл к лестнице. Поднялся. В коридоре было светло. День ещё не кончился. Я вышел на улицу. Ворона сидела на дереве. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно.

— Ты видел, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— И что ты думаешь?

— Я не знаю. Я видел себя. И тебя. И всех. Но фотография старая. Двадцать лет. Может, больше.

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Время здесь не идёт, — сказала она. — Оно стоит. Или ходит кругами. Ты не можешь измерить его годами. Год — это просто слово. Как «всегда». Как «никогда». Оно ничего не значит.

— Но я был там. На фотографии. Я. Двадцать лет назад.

— Может, был. Может, нет. Может, это не ты. Может, это тот, кто был до тебя. Или тот, кто будет после. В Мидори всё повторяется. Люди приходят. Уходят. Возвращаются. Забывают. Вспоминают. Это не жизнь. Это что-то другое.

— Что?

Юки улыбнулась. Не широко — уголком рта.

— Если бы я знала, я бы не сидела здесь, — сказала она. — Я бы ушла. Или осталась. Но по-другому.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Пошёл в свою комнату. Лёг. Закрыл глаза. Фотография стояла передо мной. Я видел её даже с закрытыми глазами. Себя. Юки. Крысу. Кадзи. Всех. И надпись: «Год, которого нет».

Я лежал и думал о том, что, может быть, это и есть ответ. Не тот, который ищут. А тот, который просто есть. Год, которого нет. Школа, которой нет. Люди, которых нет. И я — который, может быть, тоже нет. Но я здесь. Я дышу. Я ем. Я сплю. Я думаю. Значит, я есть. Или это тоже часть того, чего нет.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты видел фотографию, — сказал он, не оборачиваясь.

— Видел.

— И что?

— Я не знаю. Я видел себя. И тебя. И Юки. И Кадзи. И всех. Но фотография старая. Двадцать лет. Может, больше.

Крыса повернулся. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Это не фотография, — сказал он. — Это зеркало. Только оно показывает не то, что есть. А то, что было. Или будет. Или могло бы быть. Ты видишь себя. Но это не ты. Это тот, кем ты был. Или кем станешь. В Мидори всё сразу. Прошлое, будущее, настоящее. Они здесь вместе. Как в комнате без двери. Ты не можешь выйти, потому что не знаешь, где вход. А вход — везде. И нигде.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не думай об этом. Просто живи. Ешь. Спи. Слушай. Она не любит, когда думают. Она любит, когда просто есть. Тогда она оставляет тебя в покое. На время.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.