Данна Леднива – Школа забытых снов (страница 6)

— Зачем ты смотришь?

— Потому что иногда там что-то появляется. Дверь. Или окно. Или человек. Которого нет. Я смотрю и жду. Иногда дожидаюсь.

— А сегодня?

— Сегодня — нет. Сегодня просто лес.

Она повернулась ко мне. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Ты не написал, потому что ещё не потерял. Это хорошо. Но это и плохо. Потому что потерять придётся. Все теряют. Рано или поздно. Ты тоже потеряешь. И тогда вспомнишь этот лист. И поймёшь, что надо было написать.

— Что надо было написать?

— То, что ты забыл. Но ты не помнишь. В этом весь фокус. Ты не можешь вспомнить то, что забыл. Ты можешь только почувствовать. Что что-то было. И ушло. И ты не заметил.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Лист стоял передо мной — белый, пустой. Я видел его даже с закрытыми глазами. Он был как экран. И на нём ничего не было. Я лежал и смотрел на этот экран. И ждал. Чего — не знал. Просто ждал.

Вечером я включил радио. Играл джаз — медленный, с саксофоном. Я слушал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Река с притоками. Лодки с бумажными парусами. Я не знал, откуда эти мысли. Просто они приходили — тихо, как гости, которых не ждал, но которым рад.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты слышал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Стук. Ночью. Три раза.

— Слышал.

— Ты не открыл.

— Не открыл.

Крыса повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Правильно, — сказал он. — Если бы открыл — было бы хуже. Она бы вошла. И осталась. А так — она знает, что ты здесь. Но не может войти. Пока.

— Кто она?

Крыса покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Она приходит ко всем. В первую неделю. Стучит три раза. Если откроешь — забирает что-то. Что-то важное. Что-то, что ты не хотел отдавать. Но отдашь. Потому что не сможешь не отдать.

— А если не открывать?

— Тогда она уходит. Но возвращается. Каждую ночь. Три удара. Пока ты не откроешь. Или пока не уйдёшь. Или пока не станешь таким, как она.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не открывай. И всё. Она не любит, когда не открывают. Но ничего не делает. Просто ждёт. Ждать она умеет.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про стук. Про то, что она возвращается. Про то, что ждёт. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Стук в дверь — это просто стук. Три удара. Медленных. Я не открыл. И не открою.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Я лежал долго. Дождь не шёл. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я сел за стол. Взял ручку. Положил перед собой лист — тот самый, пустой, который я не сдал. Я не помнил, как он оказался у меня. Может, я его взял. Может, он сам пришёл. Я не знал. Я смотрел на него. Белый. Пустой. Я поднёс ручку к бумаге. И замер.

Я не знал, что писать. Я не знал, что забыл. Я не знал, было ли что-то вообще. Я сидел и смотрел на лист. И лист смотрел на меня. Мы молчали. Долго. Потом я отложил ручку. Лист остался пустым.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал. Как дышал голос. Как шёл поезд. Как трещина в потолке становилась глубже.

Глава 5. Фотография из подвала

Солнце продержалось недолго. К обеду оно исчезло, как будто его и не было, — просто ещё одно воспоминание, которое стёрли, пока я смотрел в другую сторону. Небо стало серым. Не тяжёлым, не предгрозовым, а просто серым — как стена в коридоре, как пыль на подоконнике, как всё в Мидори, что не хотело быть ни белым, ни чёрным.

Я сидел в столовой и ел рис. Рис был тёплый, чуть сладковатый, с нори и кунжутом. Я ел медленно, потому что торопиться было некуда. В Мидори время не шло — оно стояло, как вода в пруду, и ты мог смотреть в него сколько угодно, но оно не двигалось. Только отражение менялось.

Крыса сидел напротив. Он не ел. Просто держал чашку с чаем и смотрел в неё, как будто ждал, что чай что-то скажет.

— Ты был в подвале? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет.

— Сходи. Сегодня. После уроков.

— Зачем?

— Там есть фотография. На стене. Ты должен её увидеть.

Я отложил палочки.

— Что на ней?

Крыса покачал головой.

— Не скажу. Если скажу — ты не пойдёшь. А если не пойдёшь — будет хуже.

— Хуже для кого?

— Для тебя. Для меня. Для всех. Это как с кофе на третьем этаже. Ты должен сам. Иначе не считается.

Он допил чай — или сделал вид, что допил, — и поставил чашку на стол. Чашка была пустая. Но он всё равно смотрел в неё ещё секунду. Потом встал.

— Пойдём. «Практика ожидания». Сегодня — последний раз перед турниром.