Данна Леднива – Школа забытых снов (страница 5)

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Глава 4. Пустые листы

Дождь кончился к утру, но воздух остался мокрым. Таким, что рубашка прилипала к телу, хотя я только что надел её. Я стоял у окна и смотрел на лес. Деревья были тёмные, почти чёрные от влаги, и каждое из них казалось тяжелее, чем должно быть. Ветки провисали, как будто не могли держать собственный вес. Где-то между стволами висел туман — не густой, а рваный, клочьями. Как будто кто-то разорвал облако на части и разбросал по лесу.

Я не спал почти всю ночь. Лежал и слушал. Дождь стучал по стеклу, и в этом стуке мне слышался ритм — не хаотичный, а размеренный, как метроном. Я считал удары. Досчитал до тысячи. Потом сбился. Потом начал заново. Потом перестал считать. Просто лежал и слушал. Голос — тот самый, женский — не возвращался. Но я чувствовал его присутствие. Как чувствуешь человека в тёмной комнате, даже если он не говорит.

Утром я умылся, оделся и пошёл в столовую. По дороге я заметил, что коридор стал другим. Не изменился — а именно стал другим. Свет был мягче. Тени длиннее. Стены как будто отодвинулись на пару сантиметров. Я не мог этого объяснить. Просто чувствовал.

В столовой было больше народу, чем обычно. Студенты сидели группами — по двое, по трое. Некоторые разговаривали. Некоторые молчали. Но было в них что-то общее — они все смотрели в одну сторону. На дверь. Как будто ждали кого-то. Или чего-то.

Я взял поднос. Сегодня давали овсянку. Густую, серую, с ложкой мёда. Я не любил овсянку. Но взял. Мёд был липовый, с горчинкой. Я ел и смотрел в окно. Ворона на дереве — или другая ворона — сидела неподвижно. Перья высохли и топорщились. Она была похожа на маленького серого человека в пальто.

После завтрака я пошёл на «Теорию тишины». По дороге встретил Крысу. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на лес. В руке у него была чашка — пустая, с тёмным пятном на дне.

— Ты видел? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— В столовой. Все смотрели на дверь.

— Видел.

— Это потому что сегодня — день пустых листов.

— Что это значит?

Крыса повернулся. Лицо у него было спокойное, но глаза — необычно серьёзные.

— Сегодня Кадзи даст вам листы и попросит написать то, что вы забыли. Это бывает раз в семестр. Все ждут. Потому что никто не знает, что напишет. И что будет после.

— А что будет после?

— Никто не знает. Каждый раз по-разному. Кто-то уходит. Кто-то остаётся. Кто-то забывает что-то важное. Кто-то вспоминает. Но никто не остаётся прежним.

Он допил чашку — там ничего не было, но он всё равно допил — и поставил её на подоконник. Чашка осталась стоять. Одинокая. С тёмным пятном.

— Пойдём, — сказал он. — Не хочу опоздать.

Аудитория 4 была полна. Я насчитал двенадцать человек — больше, чем когда-либо. Они сидели на стульях, на подоконниках, на полу. Никто не разговаривал. Все смотрели на стол, за которым сидел Кадзи. Перед ним лежала стопка листов — белых, пустых. Термос стоял рядом. Чашка была полна.

Я нашёл место у стены. Крыса сел рядом.

Кадзи встал. Он был сегодня другой — не сонный, как обычно, а собранный. Как будто ждал этого дня давно и готовился к нему.

— Сегодня, — сказал он, — мы будем писать.

Он раздал листы. Каждому — по одному. Листы были плотные, чуть шероховатые на ощупь. Такие бывают в старых блокнотах, которые долго лежали на полке. Я взял свой. Он был холодный. Как будто только что из подвала.

— Напишите то, что вы забыли, — сказал Кадзи.

Мы сидели и смотрели на него. Никто не взял ручку.

— Я серьёзно, — сказал он. — Напишите то, что вы забыли. Не то, что помните. Не то, что хотите помнить. То, что забыли. То, что было — и ушло. То, что вы потеряли, но не заметили, как потеряли.

Он налил себе виски. Выпил. Посмотрел в окно. Дождь не шёл, но небо было серым. Как будто дождь задержался где-то на полпути.

Я взял ручку. Она была старая, с погрызенным колпачком. Я посмотрел на лист. Белый. Пустой. Я подумал: что я забыл? И не смог ответить. Я помнил поезд. Помнил вокзал. Помнил ворота школы. Помнил Юки. Помнил Крысу. Помнил вкус кофе. Но что я забыл — не знал. Забытое не помнишь. В этом весь смысл.

Я сидел и смотрел на лист. Ручка дрожала в руке. Я не мог написать ни слова. Не потому что не хотел, а потому что не знал, что писать. Внутри была пустота. Не чёрная, не страшная — просто пустота. Как этот лист. Белая. Ровная. Без единой строчки.

Крыса рядом писал быстро. Его ручка скрипела по бумаге. Я не смотрел, что он пишет. Не хотел. Или боялся. Я не знал.

Прошёл час. Может, больше. В аудитории было тихо. Только скрип ручек и дыхание. Я смотрел на свой лист. Он оставался пустым. Я не написал ни слова. Я честно пытался. Я закрывал глаза и ждал, что что-то придёт. Но ничего не приходило. Только пустота. Тёплая, спокойная, как одеяло.

Кадзи встал.

— Достаточно, — сказал он. — Сдайте листы.

Мы сдали. Я отдал свой пустым. Кадзи взял его, посмотрел. Не удивился. Не расстроился. Просто кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты честный. Это редкость.

Он положил мой лист в стопку. Сверху. Я видел, что листы других были исписаны. Мелко, густо, с обеих сторон. Крыса написал больше всех. Я не спросил, что именно. Не моё дело.

После урока я вышел в коридор. Крыса догнал меня.

— Ты ничего не написал, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нечего было.

— Хорошо. Значит, ты ещё не потерял ничего важного. Или потерял всё сразу. Это одно и то же.

— А ты что написал?

Крыса остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были серьёзные, без обычной улыбки.

— Своё имя, — сказал он. — Я написал своё имя. Потому что я его забыл. Давно. Может, год назад. Может, десять лет. Я не помню, когда забыл. Помню только, что оно было. И что теперь его нет.

— Как тебя зовут?

— Крыса, — сказал он. — Но это не имя. Это то, что осталось. Имя — это другое. Имя — это то, что дали тебе родители. А я не помню, кто они. И были ли они. Может, меня нашли в коробке. Может, я вырос из стены. Не знаю.

Он улыбнулся — уголком рта, как всегда.

— Но это не важно. Здесь никто не помнит своего имени. Кроме тебя. Ты — Тору. Это уже много. Держись за это.

Он пошёл дальше по коридору. Я стоял и смотрел ему вслед. Потом пошёл в столовую. Обед был — суп с лапшой и варёное яйцо. Я ел медленно. Ворона на дереве спрятала голову под крыло. Или это была другая ворона.

После обеда была «История вещей, которых нет». Старик с бородой рассказывал про город, которого нет на карте. Про дома, которые стоят на воде. Про улицы, которые меняют направление каждую ночь. Я слушал и не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Потом перестал различать. Всё, что он говорил, было правдой — просто не в том смысле, к которому я привык.

После урока я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно.

— Ты ничего не написал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты стоишь здесь. Если бы написал — пошёл бы в свою комнату. Или ушёл бы совсем. А ты пришёл сюда. Значит, ничего не написал.

Я сел напротив. Она не смотрела на меня. Просто смотрела в окно.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Лес. Дождь. Ничего.