Данна Леднива – Школа забытых снов (страница 4)

Я допил кофе. Встал. Вымыл чашку. Поставил её на место. Турку — тоже. Я не знал, кому здесь принадлежат вещи. Но чувствовал, что если не поставлю на место, что-то изменится. Не в комнате. Во мне.

Я вышел в коридор. Следы на пыли остались. Только теперь их было больше — не только мои. Рядом с моими были другие. Маленькие. Босые. Как будто кто-то ходил здесь босиком. Я посмотрел на них. Они вели к лестнице. Я пошёл по ним. Они кончились у перил. Дальше — ничего. Я стоял и смотрел вниз. Лестница была пустая. Я не стал спускаться. Просто пошёл в свою комнату.

По дороге я встретил Крысу. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на лес. В руке у него была чашка — пустая, с тёмным пятном на дне. Он обернулся, когда я подошёл.

— Ты был на третьем, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Варил кофе.

— Да.

Крыса кивнул. Посмотрел в окно. Дождь всё ещё шёл. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Я тоже туда ходил, — сказал он. — В первый месяц. Каждый день. Варил кофе. Слушал. Потом перестал.

— Почему?

— Потому что услышал, — сказал он. — Всё, что хотел. И больше не захотел.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Ты слышал её?

— Её?

— Голос. Женский. Не говорит. Просто дышит.

Я помолчал.

— Слышал.

— Хорошо. Значит, ты уже не просто здесь. Ты — здесь. Разница есть.

Он допил чашку — там ничего не было, но он всё равно допил — и поставил её на подоконник. Чашка осталась стоять. Одинокая. С тёмным пятном.

— Пойдём, — сказал он. — Сегодня «Сны и их обитатели». Кадзи не любит, когда опаздывают. Хотя сам всегда опаздывает.

Мы пошли по коридору. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть комната, в которой никто не был, но все знают, что она есть. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

«Сны и их обитатели» проходили в аудитории 3. Преподаватель — женщина с длинными волосами и очками. Она не сказала нам ни слова. Просто вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Просто ждали. Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что это было?

— Сны и их обитатели. Мы смотрели в окно. Ты смотрел. Все смотрели. Никто не знает, что именно. Но это не важно. Важен процесс.

После урока я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал её, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Это хорошо. Значит, ты уже не чужой. Чужие не слышат. Они слышат только себя.

Она повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Но это и плохо, — сказала она. — Потому что теперь ты будешь слышать её всегда. Ночью. Утром. Когда ешь. Когда спишь. Она не уйдёт. Она никогда не уходит. Просто иногда молчит.

— Кто она?

Юки улыбнулась. Не широко — уголком рта.

— Ты уже спрашивал. И я уже отвечала. Ты не помнишь?

Я не помнил. Или помнил, но не хотел помнить. Это одно и то же.

— Никто, — сказала она. — Или все. Это одно и то же.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона на дереве сидела под дождём. Или это была другая ворона. Я не мог отличить. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Голос был рядом. Не говорил. Просто дышал. Я слушал его и думал о том, что, может быть, это и есть школа. Не здание. Не уроки. Не люди. А голос, который дышит рядом. И ты не знаешь, чей он. И не узнаешь. Но он есть. И это — главное.

Я лежал долго. Дождь кончился. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я включил радио. Играл джаз — медленный, с саксофоном. Я слушал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Река с притоками. Лодки с бумажными парусами. Я не знал, откуда эти мысли. Просто они приходили — тихо, как гости, которых не ждал, но которым рад.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты слышал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Стук. Ночью. Три раза.

— Слышал.

— Ты не открыл.

— Не открыл.

Крыса повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Правильно, — сказал он. — Если бы открыл — было бы хуже. Она бы вошла. И осталась. А так — она знает, что ты здесь. Но не может войти. Пока.

— Кто она?

Крыса покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Она приходит ко всем. В первую неделю. Стучит три раза. Если откроешь — забирает что-то. Что-то важное. Что-то, что ты не хотел отдавать. Но отдашь. Потому что не сможешь не отдать.

— А если не открывать?

— Тогда она уходит. Но возвращается. Каждую ночь. Три удара. Пока ты не откроешь. Или пока не уйдёшь. Или пока не станешь таким, как она.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не открывай. И всё. Она не любит, когда не открывают. Но ничего не делает. Просто ждёт. Ждать она умеет.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про стук. Про то, что она возвращается. Про то, что ждёт. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Стук в дверь — это просто стук. Три удара. Медленных. Я не открыл. И не открою.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.