Данна Леднива – Школа забытых снов (страница 3)

Он посмотрел на меня.

— Тору, — сказал он. — Садись.

Я сел на первый ряд. Кроме меня, в аудитории никого не было.

— Ты пришёл один, — сказал он. — Обычно в первый день приходит больше. Но это не важно. Тишина не зависит от количества людей. Иногда наоборот — чем меньше людей, тем тише.

Он налил себе виски. Не предложил мне. Я не обиделся.

— Сегодня мы будем слушать тишину, — сказал он. — Ты будешь сидеть и слушать. Я тоже буду сидеть и слушать. Потом ты расскажешь мне, что услышал. Если ничего не услышишь — скажешь, что ничего не услышал. Это тоже ответ.

Он посмотрел на часы. Потом на меня.

— Начинаем.

Он замолчал. Я тоже замолчал. В комнате стало тихо. Не просто тихо — а так, как бывает только в старых зданиях, где стены толстые, а окна закрыты. Тишина была не пустая. В ней что-то было. Я не мог понять что. Я сидел и слушал.

Сначала я слышал только своё дыхание. Потом — как бьётся сердце. Потом — как где-то далеко капает вода. Потом — как скрипит дерево. Потом — как дышит Кадзи. Потом — как тишина становится плотнее, как будто кто-то накрывает меня одеялом.

Я сидел так час. Может, больше. Время в тишине идёт по-другому. Когда Кадзи наконец заговорил, я вздрогнул.

— Что ты услышал?

Я подумал.

— Воду, — сказал я. — Дерево. Себя.

— Хорошо, — сказал он. — Ты услышал главное. Себя. Остальное — декорации. Иди. Завтра в то же время.

Я встал и пошёл к двери. У порога я обернулся.

— А что вы услышали?

Кадзи посмотрел на меня. Потом налил ещё виски. Потом сказал:

— То же самое. Но по-другому. Иди.

Я вышел. В коридоре было пусто. Я пошёл в столовую. Обед ещё не начался, но повар дал мне чашку чая и рисовый шарик. Я сел у окна. Ворона всё ещё была на дереве. Или это была другая ворона.

После обеда была «Практика ожидания». Аудитория 7. Я пришёл за минуту до звонка. Внутри уже сидели несколько человек. Крыса сидел на последнем ряду и махал мне рукой. Я сел рядом с ним.

— Как прошло? — спросил он.

— Тихо.

— Это хорошо. Кадзи любит тишину. Он сам из тишины сделан.

Преподаватель «Практики ожидания» была женщина. Молодая, с длинными волосами, в очках. Она не сказала нам ни слова. Просто вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Просто ждали.

Я не знал, чего мы ждём. Но ждал вместе со всеми. Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что это было?

— Практика ожидания. Мы ждали. Ты ждал. Все ждали. Никто не знает, чего именно. Но это не важно. Важен процесс.

Последний урок — «История вещей, которых нет». Аудитория 2. Преподаватель — старик с длинной бородой. Он рассказывал про город, которого нет на карте. Про реку, которая течёт вспять. Про дерево, которое растёт вниз. Я слушал и не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Потом понял, что это не имеет значения. Всё, что он говорил, было правдой — просто не в том смысле, к которому я привык.

После уроков я вернулся в комнату. Сел на кровать. Включил радио. Играл джаз — не Bill Evans, что-то другое, но похожее. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина всё ещё была на месте. Я думал о том, что прошёл первый день. Ничего не произошло. И в то же время произошло всё.

В дверь постучали. Три раза. Медленно. Я не открыл. Просто лежал. Стук повторился. Потом — тишина. Я закрыл глаза. Джаз играл тихо. Дождь начинался снова. Или мне это только казалось.

Глава 3. Кофе на третьем этаже

Дождь начался ночью и не кончился к утру. Я лежал и слушал, как вода стучит по подоконнику — не ровно, а с паузами, как будто кто-то стучал азбукой Морзе, но забыл, что хотел передать. Потолок был серый. Трещина в углу стала глубже — или мне казалось. Я не вставал долго. Может, час. Может, два. В школе Мидори утро не имело чёткой границы. Оно просто было — как воздух, который не замечаешь, пока не станет трудно дышать.

Я лежал и думал о том, что снилось мне ночью. Ничего не снилось. Или снилось, но я не запомнил. Сны в Мидори были как вода — наберёшь в ладони, а через секунду уже пусто. Может, в этом был смысл. Может, сны здесь не для того, чтобы их помнить, а для того, чтобы они просто были. Как дождь. Как трещина. Как голос, который я ещё не слышал, но который уже ждал меня где-то в стенах.

Я встал. Ноги были холодные. Пол — тоже. Я надел носки, которые нашёл в сумке — серые, с дыркой на пятке. Я не помнил, откуда они. Но они были мои. Это я знал точно.

Оделся я в то же, что и вчера: тёмные брюки, рубашка, свитер. Свитер пах чем-то старым — не потом, а скорее пылью, которая лежала в нём годами. Я не стирал его. Не потому что не хотел, а потому что не знал, где здесь стирают. В Мидори вообще многое было неясно. Где стирают. Где гладят. Где хранят вещи, которые никому не нужны. Может, нигде. Может, всё это было где-то за стеной — в комнате, которую никто не видел, но все знали, что она есть.

Я вышел в коридор. Лампы горели через одну, и от этого коридор казался длиннее, чем был. Я шёл и считал двери. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. На шестнадцатой остановился. Из-под неё пахло чем-то сладким — не едой, а скорее духами, которые давно выдохлись. Или цветами, которые засушили и забыли. Я постоял. Прислушался. Ничего. Только дождь. Пошёл дальше.

В столовой было пусто. Повар сидел на табурете и чистил картошку. Он посмотрел на меня и молча кивнул на кастрюлю. Я взял тарелку. В кастрюле была лапша — тонкая, бледная, с зелёным луком. Я сел у окна и стал есть. Лапша была горячая, но не обжигала. Я ел медленно. В столовой пахло варёным рисом и немного — рыбой, которую готовили вчера. Запахи в Мидори держались долго. Иногда казалось, что они не выветриваются вообще, а просто наслаиваются друг на друга — как пласты земли.

Ворона на дереве сидела под дождём. Перья намокли и торчали в стороны. Она не пряталась. Просто сидела. Я смотрел на неё и думал о том, что, наверное, вороны не боятся дождя. Или боятся, но не показывают. Люди тоже так умеют. Особенно здесь.

Я доел лапшу и поставил тарелку на стойку. Повар кивнул. Я кивнул в ответ. Мы не разговаривали. В Мидори вообще мало разговаривали. Не потому что не хотели, а потому что слова здесь были не нужны. Или нужны, но не те, которые мы привыкли говорить.

После завтрака я пошёл не на урок, а на третий этаж. Не потому что хотел прогулять — просто ноги сами понесли. Третий этаж в школе Мидори был другим. Тише. Темнее. Лампы здесь горели ещё реже, а окна были занавешены плотной тканью — серой, пыльной, с пятнами. Я шёл по коридору и чувствовал, что здесь давно никто не ходил. Пыль лежала на полу ровным слоем, и мои шаги оставляли следы. Как на снегу. Я обернулся и посмотрел на них. Цепочка следов — от лестницы до середины коридора. Дальше я ещё не прошёл.

Я постоял. В коридоре было тихо. Даже дождь здесь был тише — как будто стены не пропускали его звук. Я посмотрел на следы. Они были ровные, одинаковые — как от обуви, которая не знает, куда идёт, но всё равно идёт. Я не знал, зачем я здесь. Но чувствовал, что это важно. Как будто третий этаж ждал меня. Или кто-то на третьем этаже ждал.

Я пошёл дальше. Двери здесь были закрыты — все. Я не стал их открывать. Просто шёл и смотрел на номера. 31. 32. 33. На тридцать четвёртой двери была табличка. Я не разобрал, что на ней написано. Буквы выцвели. Я потрогал табличку пальцем. Пыль. Густая, как войлок. Я не стал её стирать.

Кухня была в конце коридора. Я узнал её по запаху — кофе. Не тот, который варят в столовой, а другой — тёмный, немного горький, с чем-то металлическим. Я открыл дверь. Маленькая комната с одной плитой, раковиной и шкафом. На плите стояла медная турка. Рядом — банка с кофе. Молотый, тёмный, пахнет сильно и немного горько. Я взял турку. Она была тёплая — как будто кто-то только что её держал. Я посмотрел на плиту. Газ был выключен. Я потрогал турку ещё раз. Тёплая. Я не стал об этом думать. Просто насыпал кофе, налил воды, зажёг спичку. Спичка сломалась. Вторая загорелась. Газ зашумел синим.

Я стоял и смотрел на огонь. В кухне было тихо. Холодильник гудел — старый, с округлыми углами, с ручкой, обмотанной изолентой. Я ждал, когда кофе поднимется. Пена появилась быстро. Я убрал турку. Налил в чашку. Без сахара. Я не помнил, почему без сахара. Просто знал, что так надо. Как будто кто-то сказал мне это давно, а я забыл, кто именно.

Я сделал глоток. Горько. Горячо. Металлический привкус на дне. Я сделал второй глоток. И тогда услышал.

Голос. Женский. Не слова — а дыхание. Как будто кто-то стоял за спиной и дышал тихо, с паузами. Я обернулся. Никого. Я посмотрел в коридор. Пусто. Я снова обернулся к плите. Голос не повторился. Но я его слышал. Отчётливо. Я не мог ошибиться.

Я сел на табурет. Поставил чашку на стол. Стол был деревянный, с царапинами. Я стал смотреть на царапины. Их было много. Кто-то когда-то водил по столу ножом — или вилкой. Может, от скуки. Может, от злости. Может, просто так. Я водил пальцем по царапинам и думал о том, что голос был не снаружи, а внутри. Не в комнате. Во мне. Как будто кто-то, кто жил во мне давно, проснулся и сказал одно слово. Я не разобрал какое. Может, моё имя. Может, чужое. Может, слово, которого нет ни в одном языке.