Данна Леднива – Школа забытых снов (страница 1)

Данна Леднива

Школа забытых снов

Глава 1. Поезд, который дальше не идёт

Поезд остановился в шесть утра. Я проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо — проводник, пожилой мужчина в тёмно-синей форме, лицо которого я не запомнил, потому что оно было похоже на сотни других лиц, которые видишь в поездах и тут же забываешь. У него были руки с длинными пальцами и обручальное кольцо, которое он, судя по потёртости, носил лет тридцать. Может, больше. Может, кольцо было отца. Я не спросил.

— Дальше не идёт, — сказал он.

Я открыл глаза. За окном был туман. Не густой, а такой, какой бывает ранним утром в сентябре, когда лето уже ушло, но ещё не призналось в этом. Вагон был пуст. Только я и моя сумка — чёрная, спортивная, с которой я, кажется, не расставался уже несколько лет, хотя не помнил, когда именно её купил и что в ней лежит. Я знал, что там есть зубная щётка, смена белья и книга, которую я читал в поезде. Но как называется книга — не помнил. Такое бывает: читаешь страницу за страницей, а потом закрываешь и не можешь вспомнить ни одного слова.

— Где мы? — спросил я.

Проводник посмотрел на меня так, будто я задал вопрос, на который нет ответа. Может, так оно и было.

— Конечная, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким шипением. Я остался один. В вагоне пахло чем-то старым — не пылью, а скорее воспоминаниями о пыли. И ещё — чем-то сладковатым, может быть, чаем, который кто-то пил здесь давно и уже не пьёт. Я сидел ещё минуту, может, две, слушая тишину. Тишина была плотной, как одеяло. Не неприятной. Просто плотной.

Я посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, спокойные, как чужие. На левой ладони был след от ожога — маленький, круглый, давно заживший. Я не помнил, откуда он. Может, от утюга. Может, от сигареты. Я не курил. Или курил когда-то. Я не был уверен.

Потом я встал, взял сумку и вышел на перрон.

Перрон был короткий. Метров двадцать, не больше. Дальше рельсы обрывались — просто заканчивались, как будто кто-то взял ножницы и отрезал их. За рельсами начинался лес. Не тёмный, не страшный, а просто лес — с берёзами и соснами, с травой, которая уже пожелтела по краям. Где-то далеко, может быть, за лесом, может быть, нигде, шёл дождь. Я не видел его, но чувствовал запах — тот самый, который бывает после дождя, когда земля ещё тёплая, а воздух уже холодный.

На перроне стояли часы. Старые, с чугунным корпусом, с маятником, которого не было видно, но который я почему-то слышал. Они показывали 6:12. Я посмотрел на них, потом на своё запястье. Часов у меня не было. Я никогда их не носил — не потому что не любил, а потому что время в моей жизни шло как-то само по себе, без моего участия. Оно текло, как река, и я просто плыл. Иногда быстро, иногда медленно, но никогда не знал, сколько именно прошло. Может, это было плохо. Может, хорошо. Я не задумывался.

Автобус стоял у выхода с перрона. Маленький, серый, с выцветшей надписью на боку: «Мидори». Я не знал, что это значит. По-японски «мидори» — зелёный. Может, это было название места. Может, просто слово, которое кто-то когда-то выбрал и больше не менял. Я вообще мало что знал в то утро. Память была как старая плёнка — где-то чёткая, где-то порванная, а в некоторых местах просто засвеченная. Я помнил, что меня зовут Тору. Помнил, что мне семнадцать. Помнил, что у меня нет родителей — или они есть, но где-то далеко, настолько далеко, что это не имеет значения. Помнил, что я ехал в поезде долго. Всё остальное было как туман.

Водитель спал за рулём. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт. На приборной панели лежала газета — вчерашняя или позавчерашняя, я не разглядел. Я постучал в дверь. Он открыл глаза, посмотрел на меня, кивнул — как будто ждал именно меня, именно сейчас, — и открыл дверь.

— Садись, — сказал он.

Я сел. В автобусе было ещё несколько человек. Старуха с сумкой на коленях — в сумке что-то позвякивало, может быть, банки, может быть, что-то ещё. Парень в наушниках, с закрытыми глазами. Девушка, читавшая книгу без обложки — страницы были серые, как будто книга старая или просто много раз читанная. Никто не смотрел друг на друга. Никто не разговаривал. Мотор завёлся с третьего раза, и мы поехали.

Дорога шла через лес. Я смотрел в окно и пытался вспомнить, как я здесь оказался. Я помнил поезд. Помнил, что сел в него — где-то, когда-то. Помнил, что ехал долго. Может, день. Может, неделю. В поездах время течёт по-другому. Я помнил, что читал книгу — какую-то, неважно какую, — и что за окном менялись пейзажи: города, поля, снова города. А потом всё это кончилось, и остался только туман.

Я попытался вспомнить своё имя. Тору. Это я помнил. Тору — как «странник» по-японски, хотя я не был уверен, что это правильное значение. Просто кто-то когда-то сказал мне это, и я запомнил. Фамилию я не помнил. Может, у меня её и не было. Может, я её оставил где-то вместе с багажом. В поезде часто теряешь вещи, о которых даже не помнишь, что они у тебя были.

Автобус ехал медленно. Дорога была грунтовая, с ямами, которые водитель объезжал с закрытыми глазами — он знал их наизусть. За окном мелькали деревья, потом поляна, потом снова деревья. На поляне стоял дом — старый, деревянный, с заколоченными окнами. Я посмотрел на него и подумал: «Кто-то жил здесь. Кто-то готовил ужин, слушал радио, ругался на сквозняк. А теперь дом стоит пустой, и никто не помнит, кто в нём жил». Мне стало немного грустно. Но не сильно. Грусть была лёгкая, как облако.

Автобус остановился у ворот. Каменные столбы, железная решётка, за ней — здание. Не замок, не академия в привычном смысле. Просто здание. Трёхэтажное, серое, с большими окнами. Похожее на старую школу, каких много в провинции. Только тише. Гораздо тише. Из труб не шёл дым, во дворе не было детей, на ступенях не сидел сторож. Только тишина — плотная, как в вагоне.

Я вышел. Автобус уехал. Я остался стоять перед воротами, с сумкой в руке, и смотрел на это здание. На табличке у входа было написано: «Школа Мидори». Ниже — мелким шрифтом, почти неразборчиво: «Вход по правилам. Выход по желанию».

Я не знал, что это значит. Я вообще в то утро мало что понимал. Но почему-то эти слова меня успокоили. «Вход по правилам» — это понятно. Правила есть везде. «Выход по желанию» — это странно. Но не настолько, чтобы об этом думать. Я устал. Хотел спать. Хотел есть. Хотел, чтобы всё это оказалось сном.

Я толкнул решётку. Она открылась без скрипа. Дорожка вела к главному входу — выложенная камнем, с мокрыми листьями по краям. Дождь, видимо, прошёл недавно. Или шёл до сих пор — я не мог понять, потому что небо было серым, но дождя не было. Может, он шёл где-то рядом, за лесом. Может, просто собирался.

Внутри пахло деревом и чем-то ещё — может быть, воском, может быть, старой бумагой. Холл был большой, пустой, с высоким потолком. На стенах — фотографии. Я не стал их рассматривать. Устал. Но краем глаза заметил, что на них — люди. Много людей. Молодых, старых, улыбающихся, серьёзных. Все они стояли группами или поодиночке. Все они смотрели в объектив. Все они, наверное, когда-то здесь учились. Или работали. Или просто проходили мимо. Я не знал.

На стойке лежал конверт с моим именем. «Тору». Только имя, без фамилии. Внутри — ключ с номером 17 и записка, написанная от руки, разборчиво, но без нажима: «Комната на втором этаже. Налево. Завтрак в восемь. Если проспишь — ничего страшного».

Я поднялся по лестнице. Она скрипела под ногами — не противно, а как-то по-домашнему. На втором этаже был длинный коридор с дверями по обе стороны. Где-то играло радио — тихо, так, что нельзя было разобрать слов. Где-то капала вода из крана. Где-то кто-то смеялся — коротко, как будто над шуткой, которую понял только он.

Второй этаж. Налево. Комната 17.

Я открыл дверь.

Комната была маленькая, но не тесная. Кровать, стол, стул, шкаф. Окно выходило на лес. На столе — лампа с зелёным абажуром и радиоприёмник. Старый, с круглой шкалой. Я включил его. Из динамика полился джаз — Bill Evans, «Waltz for Debby». Я узнал эту вещь, потому что когда-то давно у меня была кассета с этим альбомом. Или не у меня. Неважно. Музыка была тихая, мягкая, как разговор с человеком, которого давно не видел, но который всё ещё тебе близок.

Я сел на кровать. Матрас был мягкий, но не слишком. Одеяло — серое, шерстяное. Я снял кроссовки и лёг. Потолок был белый, с трещиной в углу. Трещина была похожа на реку — с изгибами и притоками. Я лежал и смотрел на неё, и мне казалось, что если долго смотреть, можно увидеть, как по ней плывут лодки. Маленькие, бумажные, с парусами из фантиков. Я не знал, откуда эта мысль. Может, из детства. Может, из сна.

Я лежал и слушал джаз. Bill Evans играл тихо, как будто боялся разбудить кого-то. За окном начался дождь. Не сильный, а такой, какой бывает осенью — монотонный, успокаивающий, без начала и конца. Я слушал, как капли стучат по стеклу, и думал о том, что, может быть, завтра всё станет понятнее. Или не станет. Это не имело значения.

Я закрыл глаза и подумал: «Наверное, я должен что-то чувствовать. Страх. Или любопытство. Или хотя бы удивление». Но не чувствовал ничего. Только усталость. И ещё — странное ощущение, что всё это уже было. Не в прошлой жизни, а просто — было. Как будто я уже лежал в этой комнате, слушал этот джаз, смотрел на эту трещину. Может, во сне. Может, в другом сне.