Данна Леднива – Сад безмолвных слов (страница 6)

Итан пришёл позже. Без блокнота. Без карандаша. Просто пришёл.

— Я думал, вы не придёте, — сказал он.

— Я тоже.

Они стояли у беседки и смотрели друг на друга. Солнце светило, но было холодно. Нора думала о том, что впервые за долгое время она не пила пиво. Не потому что не хотела. А потому что забыла. Забыла о банке, которую оставила дома. Забыла о желании забыться.

— Почему вы пришли? — спросил Итан.

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Наверное, привыкла.

Он улыбнулся в ответ. Это была первая улыбка, которую она увидела на его лице. Настоящая. Не усмешка. Не гримаса. Улыбка.

— Я тоже, — сказал он.

Они сели на скамью. Рядом. Ближе, чем обычно. Солнце светило, но они всё равно чувствовали тепло — не от света, а друг от друга.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказал Итан. Он достал из рюкзака что-то — маленькое, завёрнутое в тряпку. Развернул.

Это был ботинок. Не рисунок. Настоящий. Кожаный, коричневый, с грубыми швами. Не идеальный — Итану ещё многому нужно было научиться. Но настоящий. Сделанный его руками.

— Это... для вас, — сказал он, краснея. — Ну, не для вас. Не совсем. Это просто... первый. Я хотел показать. Что я умею.

Нора взяла ботинок. Он был тяжёлый — тяжелее, чем казался. Она провела пальцами по швам, по коже, по подошве. Чувствовала, как Итан смотрит на неё. Ждёт.

— Он... хороший, — сказала она. — Правда хороший.

— Он не очень. Я знаю. Швы кривые. Кожа не та. Но я...

— Он хороший, — повторила она. — Потому что ты его сделал. Для кого-то.

Итан посмотрел на неё. В его глазах было что-то — благодарность, гордость, надежда.

— Для вас, — сказал он тихо. — Я хочу сделать для вас. Настоящие. Когда научусь.

Нора молчала. Она держала ботинок в руках и чувствовала, как что-то внутри неё — что-то, что она считала умершим — начинает шевелиться. Медленно. Неуверенно. Но начинает.

— Спасибо, — сказала она. И это слово было больше, чем слово. Это было обещание. Себе. Ему. Миру.

Они просидели в парке до вечера. Солнце село, небо стало розовым, потом фиолетовым, потом тёмно-синим. Зажглись фонари — жёлтые пятна света в сгущающихся сумерках. Парк опустел. Только они двое — мальчик и женщина — сидели на скамье и смотрели, как день умирает.

— Мне нужно домой, — сказала Нора наконец. — Поздно.

— Я провожу вас.

— Не надо.

— Поздно, — повторил он. — Я провожу.

Она не спорила. Они пошли вместе — по тропе, мимо пруда, мимо деревьев, которые в темноте казались великанами. Нора жила недалеко — в Брикстоне, в двадцати минутах ходьбы. Она никогда никого не приглашала к себе. Но сегодня... сегодня что-то изменилось.

— Я живу здесь, — сказала она, останавливаясь у старого дома с облупившейся краской. — Спасибо, что проводил.

— Не за что. — Итан помолчал. — Завтра?

— Завтра.

Она поднялась по ступенькам. Открыла дверь. Обернулась. Итан стоял на улице, под фонарём, и смотрел на неё. Маленький, худой, с рюкзаком на плече. Мальчик, который потерял отца. Мальчик, который знает, куда идёт. Мальчик, который сказал ей, что она ещё здесь — и это что-то значит.

— Итан, — позвала она.

— Да?

— Спасибо.

Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. И впервые за много месяцев почувствовала, что хочет плакать — не от боли, а от чего-то другого. От чего-то, что было похоже на надежду.

Итан шёл домой и улыбался. Он не знал, почему. Просто улыбался. Улицы были пусты, фонари горели, и в воздухе пахло осенью — листьями, дождём, чем-то ещё, неуловимым.

Он думал о Норе. О её глазах. О её голосе. О том, как она держала ботинок — бережно, как что-то ценное. Он думал о словах Киплинга, которые она читала. «О, если ты спокоен, не растерян...» Он не всё понял. Но что-то понял.

Он понял, что не один. Что есть человек, которому он нужен. Не для чего-то. Просто нужен. И это было... важно. Важнее всего на свете.

Мать ждала его дома. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела в стену. Увидев его, она вздохнула.

— Где ты был?

— В парке.

— Опять.

— Опять.

Она покачала головой. Но не стала ругаться. Просто посмотрела на него — долго, внимательно.

— Ты изменился, — сказала она. — За последнюю неделю. Что-то случилось?

Итан задумался. Что сказать? Что он встретил женщину, которая пьёт пиво по утрам? Что она потеряна, как и он? Что она читает стихи, которые он не понимает, но хочет понять? Что она — единственный человек, который смотрит на него без осуждения?

— Ничего, — сказал он. — Просто... нашёл друга.

Дебора подняла бровь.

— Друга?

— Да.

Она не спросила, кого. Просто кивнула и вернулась к чаю. Итан пошёл в свою комнату. Сел за стол. Открыл блокнот. И начал рисовать. Не обувь. Женщину. С рыжими волосами и зелёными глазами. С усталой улыбкой. С банкой пива в руке.

Он рисовал до глубокой ночи. И когда закончил, посмотрел на рисунок и понял: это не просто портрет. Это обещание. Обещание, что он вернётся. Что он будет рядом. Что он поможет ей найти дорогу.

Потому что она помогла ему найти свою.

Ночью, лёжа в постели, Итан думал о словах, которые Нора прочитала ему. Он пытался вспомнить их — все, до последней строчки. Но помнил только начало. Только ритм. Только то, как её голос звучал в тишине беседки.

«О, если ты спокоен, не растерян, когда теряют головы вокруг...»

Он не знал, что это значит. Не знал, как это применить к своей жизни. Но он чувствовал, что это важно. Что это — ключ. К чему-то. К чему-то, что он ещё не понимал.

Он думал о завтрашнем дне. О новой встрече. О новых словах. О новых рисунках. Он думал о том, что скажет ей. Что спросит. Что расскажет.

Он думал о том, что она — единственный человек, который не смеётся над его увлечением. Который не говорит, что обувь — это глупости. Который смотрит на его рисунки и видит что-то большее, чем кривые линии.

Он думал о том, что хочет сделать для неё что-то. Что-то важное. Что-то, что поможет ей. Что-то, что скажет: «Я хочу, чтобы ты шла дальше».

И он знал, что это будет. Обувь. Настоящая. Красивая. Удобная. Такая, в которой можно идти куда угодно.

Он заснул с этой мыслью. И ему приснился сад — большой, запутанный, полный троп. Он шёл по этим тропам, и рядом шла Нора. Они не разговаривали. Просто шли. А под ногами у них росли цветы. Светящиеся. Живые. Помнящие.

Утром дождь всё ещё шёл.

Итан встал, оделся и снова пошёл в парк.

Глава 4. Мастерская и колледж

Мастерская отца находилась в подвале старого дома на Блэкберн-роуд, в двух кварталах от квартиры, где Итан жил с матерью. Когда-то здесь был магазин — маленький, с витриной, на которой красовались ботинки ручной работы. Отец гордился этой витриной. Он говорил, что обувь должна быть видна людям, как картины в галерее. «Хорошая пара ботинок — это произведение искусства, сынок. И люди должны это видеть».

Теперь витрина была заколочена досками. Краска облупилась, стекло треснуло в двух местах, а вывеска — деревянная табличка с надписью «Hartley & Son» — покосилась и почти потерялась в плюще, который оплёл фасад. Никто не приходил сюда уже восемь лет. Никто, кроме Итана.