Данна Леднива – Сад безмолвных слов (страница 8)

— Хартли.

Он обернулся. Оливия смотрела на него сверху вниз — хотя была ниже его на полголову. Но это не имело значения. Она умела смотреть так, что ты чувствовал себя маленьким.

— Чего тебе?

— Я слышала, ты гуляешь в парке. — Она улыбнулась. Улыбка была красивой и пустой, как витрина закрытого магазина. — С кем-то. Взрослым.

Итан напрягся. Он не знал, откуда она узнала. Но она знала. Оливия всегда всё знала.

— Не твоё дело.

— О, я думаю, моё. — Она наклонилась ближе. — Ты знаешь, что бывает с мальчиками, которые путаются со взрослыми женщинами? Их исключают. Их матери теряют работу. Их жизнь заканчивается.

Итан смотрел на неё. В её глазах не было злости. Только холод. Только расчёт. Она не ненавидела его. Она просто играла. Как всегда.

— Зачем ты это делаешь?

— Делаю что?

— Всё это. Слухи. Угрозы. Зачем?

Оливия выпрямилась. Посмотрела на него долгим взглядом. И в этом взгляде было что-то — на секунду, всего на секунду — что-то похожее на боль. Потом исчезло. Спряталось. Вернулось холодное, пустое лицо.

— Потому что могу, — сказала она. — И потому что ты — никто. А никто не заслуживает счастья.

Она ушла. Итана трясло. Не от страха. От злости. От бессилия. Он знал, что она опасна. Знал, что она может разрушить всё. Но он не знал, что делать.

Он не знал, что Оливия Пенн была когда-то ученицей Норы. Что именно она разрушила жизнь женщины в парке. Что именно она была тем «неисправимым» злом, о котором Нора не хотела говорить.

Он узнает. Позже. Слишком позже.

Домой Итан вернулся разбитым. Он вошёл в квартиру, снял мокрые кроссовки, прошёл в свою комнату. И замер.

Мать стояла у его стола. В руках она держала его блокнот. Открытый. На странице, где он рисовал Нору. Её лицо. Её волосы. Её усталую улыбку.

Дебора подняла голову. Её глаза были красными. Не от слёз. От злости.

— Что это? — спросила она. Голос был тихим. Опасным.

— Это... это рисунок.

— Я вижу, что это рисунок. — Она перевернула страницу. Ещё один рисунок. Ещё один эскиз. Нора. Нора. Нора. — Кто она?

Итан молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить.

— Кто она? — повторила Дебора. Громче.

— Друг.

— Друг? — Мать усмехнулась. Горько. — Ты рисуешь её каждый день. Ты уходишь в парк каждое утро. Ты не ешь. Не спишь. Не разговариваешь со мной. И всё это — ради «друга»?

— Мам...

— Кто она? Взрослая женщина? Да? — Дебора бросила блокнот на стол. — Ты знаешь, что о тебе говорят? Ты знаешь, что мне говорят? Что твой сын связался с какой-то... какой-то...

Она не договорила. Не смогла. Слишком тяжело.

Итан смотрел на неё. На женщину, которая работала день и ночь, чтобы он мог учиться. На женщину, которая потеряла мужа и боялась потерять сына. На женщину, которая не понимала его. Никогда не понимала.

— Она — не «какая-то», — сказал он тихо. — Она — человек. Одинокий. Как я. Как ты.

Дебора вздрогнула. Что-то в её лице изменилось. На секунду. Потом вернулось.

— Ты не будешь с ней видеться, — сказала она. — Я запрещаю.

— Ты не можешь запретить.

— Могу. Я — твоя мать.

— Ты — моя мать, — согласился Итан. — Но ты не я. И ты не можешь решать, кем мне быть. И с кем.

Он взял блокнот. Прижал к груди. Посмотрел на мать. В его глазах не было злости. Только усталость. Только печаль. Только что-то, что было старше его лет.

— Я люблю тебя, мам. Но я не могу жить твоей жизнью. Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Я — не папа. Я — не ты. Я — это я.

Дебора молчала. Она смотрела на сына — на мальчика, который вырос. На мальчика, который стал мужчиной. На мальчика, который был так похож на своего отца — упрямый, честный, идущий своей дорогой.

— Ты будешь жалеть, — сказала она наконец. — Ты будешь жалеть, что не послушал меня.

— Может быть, — ответил Итан. — Но я буду жалеть о своём. А не о твоём.

Он вышел из комнаты. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Закрыл глаза.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, как починить то, что сломалось между ним и матерью. Не знал, как защитить Нору от Оливии. Не знал, как закончить туфли.

Но он знал одно. Он не сдастся. Он найдёт способ. Он будет идти.

Потому что так учил отец. Потому что так сказала Нора. Потому что так было правильно.

Ночью Итан лежал в постели и смотрел в потолок. Он думал о мастерской. О туфлях, которые закончил. О правом туфле, который ещё ждал. Он думал о колледже. О Дэниеле. О Софи. Об Оливии. О холоде в её глазах.

Он думал о Норе. О том, как она держала ботинок. Как смотрела на него. Как сказала: «Спасибо».

Он думал о словах Киплинга, которые она читала. «О, если ты спокоен, не растерян, когда теряют головы вокруг...» Он не помнил всего. Но помнил начало. Помнил ритм. Помнил, как её голос звучал в тишине.

Он закрыл глаза. И представил сад. Большой, запутанный, полный троп. Он шёл по этим тропам, и рядом шла Нора. Они не разговаривали. Просто шли. И это было хорошо.

Утром он снова пойдёт в парк. Снова увидит её. Снова будет рисовать. Снова будет слушать.

А потом... потом он что-нибудь придумает. Что-нибудь, что поможет. Что-нибудь, что спасёт.

Он не знал, что именно. Но он верил. Впервые за долгое время он верил.

И эта вера была сильнее страха.

Глава 5. Сад раскрывается

В среду дождь вернулся. Он пришёл ночью — тихо, без предупреждения, как гость, который знает, что его ждут. Итан проснулся от знакомого стука по карнизу и почувствовал, как что-то внутри него расслабилось. Дождь был не просто погодой. Дождь был обещанием. Обещанием, что она придёт. Что беседка снова станет их миром. Что слова, которые они не сказали, будут сказаны.

Он оделся быстро — серая толстовка, джинсы, старые кроссовки, которые он починил прошлой зимой. Взял рюкзак. Блокнот. Карандаши. И ещё кое-что — свёрток, завёрнутый в старую ткань. То, над чем он работал три вечера подряд. То, что он хотел показать ей.

Мать спала. После скандала в понедельник они почти не разговаривали. Дебора уходила на смену рано утром и возвращалась поздно вечером. Они виделись урывками — на кухне, в коридоре, в дверях. Обменивались короткими фразами — «доброе утро», «как дела», «не забудь поесть». Слова, которые ничего не значили. Слова, которые были ширмой, за которой пряталась боль.

Итан знал, что мать не сдалась. Знал, что она ждёт. Ждёт, когда он «образумится». Когда бросит свои «глупости». Когда станет нормальным. Как все.

Но он не мог. Не хотел. Не умел.

Он вышел из квартиры и закрыл дверь тихо, чтобы не разбудить. Улица встретила его серым светом и мокрым асфальтом. Лондон в дожде был другим городом — более честным, более настоящим. Смывалась вся мишура, вся фальшь, вся показная красота. Оставалось только главное. Камень. Вода. Небо. И люди — маленькие, спешащие, спрятанные под зонтами.

Итан шёл без зонта. Он никогда не брал зонт. Ему нравилось чувствовать дождь на лице. Нравилось, как капли стекают по щекам, как волосы прилипают ко лбу, как одежда становится тяжёлой от влаги. Это было честно. Это было по-настоящему. Как обувь. Как кожа. Как слова, которые говорят не для того, чтобы понравиться.

Парк встретил его тишиной и запахом мокрой земли. Тропы размокли, листья под ногами превратились в кашу, воздух был густым, как сироп. Итан шёл знакомым маршрутом — мимо пруда, мимо старых дубов, мимо статуи, у которой отвалилась голова. Он знал каждое дерево, каждый камень, каждую трещину в асфальте. Этот парк стал его вторым домом. Или первым. Смотря как считать.

Беседка появилась из тумана, как всегда. Зелёный плющ, облупившаяся краска, протекающая крыша. И она. Нора. Сидела на скамье, поджав ноги, в своём тёмном плаще. Волосы мокрые. Банка пива в руке. Но что-то было не так. Что-то изменилось.

Итан остановился. Присмотрелся. И понял.

Она улыбалась.