Данна Леднива – Сад безмолвных слов (страница 4)

Он молчал. Дебора вздохнула. Устало, глубоко. Она выглядела старше своих сорока пяти — морщины вокруг глаз, седина в волосах, плечи, опущенные под тяжестью жизни.

— Я не знаю, что с тобой делать, Итан, — сказала она. — Я работаю, чтобы ты мог учиться. Чтобы у тебя было будущее. А ты... ты прогуливаешь пары. Ты сидишь в парке. Ты рисуешь эту дурацкую обувь.

— Она не дурацкая.

— Она бесполезна.

Итан посмотрел на неё. В его глазах не было злости. Только усталость.

— Папа так не думал.

Дебора вздрогнула. Её лицо на секунду потеряло уверенность.

— Папы больше нет, — сказала она тихо. — И его мечты больше нет. Есть только мы. И нам нужно выживать.

Она ушла в свою комнату. Итан остался стоять в коридоре. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что мать права. И неправа. Одновременно.

Он прошёл в свою комнату. Сел за стол. Открыл блокнот. На новой странице начал рисовать. Не обувь. Не ботинки. А сад. Беседку. Женщину с банкой пива. Росток, который он видел краем глаза, но не успел рассмотреть.

Он рисовал до глубокой ночи. И когда закончил, посмотрел на рисунок и понял: он не один. Есть кто-то ещё. Кто-то, кто так же потерян. И, может быть, вместе они смогут найти дорогу.

Он закрыл блокнот. Лёг в постель. Закрыл глаза.

И ему приснился сад — большой, запутанный, полный троп. Он шёл по этим тропам, и рядом с ним шла женщина. Её лица он не видел. Но он знал, что она улыбается.

Утром дождь всё ещё шёл.

Итан встал, оделся и снова пошёл в парк.

Глава 3. Первые слова

Прошло четыре дня. Итан приходил в парк каждое утро — в пятницу, в субботу, в воскресенье, в понедельник. И каждое утро Нора была там. Она сидела на том же месте, с той же банкой пива, в том же тёмном плаще, который, казалось, стал её второй кожей. Но что-то менялось. Медленно, почти незаметно — как меняется свет в конце октября, когда дни становятся короче, а тени длиннее.

В пятницу она кивнула ему, когда он вошёл. В субботу сказала: «Доброе утро». В воскресенье спросила, что он рисует. В понедельник они разговаривали уже два часа — о пустяках, о погоде, о том, что в парке стало меньше белок. Ни один не касался главного. Ни один не спрашивал о том, что болит.

Но слова уже начали прокладывать мост. Медленно, доска за доской, через пропасть, которая разделяла двух незнакомцев.

Во вторник дождь был особенно сильным. Не морось, не туман — настоящий ливень, который барабанил по крыше беседки так громко, что приходилось повышать голос. Вода стекала по плющу зелёными струями, заливала каменный пол, образовывала лужи у входа. Итан промок, пока дошёл от ворот до беседки — куртка насквозь, кроссовки хлюпали, волосы прилипли ко лбу.

Нора была там. Она сидела, поджав ноги под себя, и смотрела на дождь с выражением, которое Итан не мог расшифровать. Не грусть. Не радость. Что-то среднее. Что-то вроде смирения.

— Ты похож на мокрого кота, — сказала она, когда он вошёл.

— Спасибо. Вы тоже.

Она усмехнулась. Это была уже третья усмешка за всё время их знакомства. Итан считал. Каждая усмешка была маленькой победой.

Он сел на своё место — теперь уже «своё», хотя никто им его не назначал. Достал блокнот. Но не начал рисовать. Просто держал карандаш в руке и смотрел на дождь.

— Можно вопрос? — сказал он.

— Ты уже задал.

— Ещё один.

Нора повернула голову. Посмотрела на него своими зелёными глазами, в которых усталость боролась с любопытством.

— Валяй.

— Почему вы пьёте пиво по утрам?

Вопрос повис в воздухе. Дождь стучал по крыше. Тик. Тик. Тик.

Нора долго молчала. Итан уже решил, что она не ответит — что он перешёл черту, что она встанет и уйдёт. Но она не ушла. Она посмотрела на банку в своей руке, потом на него.

— Потому что по вечерам я пью вино, — сказала она. — А по утрам — пиво. Так день проходит быстрее.

Итан не улыбнулся. Это не было шуткой. Это была правда, завёрнутая в сарказм — как конфета в фантик, чтобы горькое лекарство легче шло.

— А зачем вам, чтобы день проходил быстрее?

Нора отвернулась. Посмотрела на дождь.

— Потому что я не знаю, что с ним делать.

Нора не собиралась отвечать на его вопрос. Она вообще не собиралась разговаривать с ним сегодня. У неё болела голова — с утра, ещё до того, как она вышла из дома. Точнее, из квартиры. Точнее, из того места, которое она называла домом, хотя оно давно перестало им быть.

Она проснулась в семь. Лежала в постели, смотрела в потолок, считала трещины. Их было двенадцать. Она знала это наизусть — как знала каждый звук в своей квартире: скрип половиц в коридоре, гудение холодильника, капанье воды из крана, который она так и не починила. Всё это было частью её мира. Мира, который сжался до размеров одной комнаты, одной кровати, одной бутылки.

Она не помнила, когда в последний раз выходила куда-то, кроме парка и магазина на углу. Не помнила, когда в последний раз разговаривала с кем-то, кроме кассира и этого мальчика. Не помнила, когда в последний раз смеялась — по-настоящему, до слёз, до боли в животе.

Она думала о том, что жизнь — это странная штука. В детстве она казалась бесконечной — длинной дорогой, которая ведёт к чему-то важному. В юности — сложной, но интересной — лабиринтом, в котором можно заблудиться, но всегда найдётся выход. А теперь... теперь она была просто длинной. Серой. Пустой. Как коридор в больнице, по которому идёшь и не знаешь, где заканчивается.

Нора знала, что с ней что-то не так. Знала, что нужно что-то делать. Пойти к врачу. Поговорить с кем-то. Вернуться к работе. Но каждый раз, когда она думала об этом, тело становилось тяжёлым, как свинец. Каждый раз, когда она представляла, что нужно выйти из квартиры, позвонить, записаться на приём, улыбнуться, сказать «всё хорошо» — её охватывала такая усталость, что она откладывала. На завтра. На послезавтра. На никогда.

А потом появился этот мальчик. С его блокнотом. С его обувью. С его дурацким вопросом: «А зачем вам, чтобы день проходил быстрее?»

Она не знала ответа. Или знала, но боялась произнести.

«Потому что я не знаю, что с ним делать», — сказала она. И это была правда. Но не вся.

Вся правда была в том, что она не знала, зачем вообще просыпаться. Зачем вставать с постели. Зачем дышать. Вся правда была в том, что она устала. Так устала, что даже мысль о том, чтобы что-то изменить, казалась непосильной.

Но мальчик смотрел на неё. Не с жалостью. Не с осуждением. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то, что заставило её остаться. Что-то, что сказало: «Ты ещё здесь. Значит, ещё не всё потеряно».

Она вспомнила, как в детстве отец говорил ей: «Нора, если ты заблудилась — стой на месте. Не беги. Стой и жди. Кто-нибудь обязательно придёт». Она стояла на месте два года. И никто не пришёл. Кроме этого мальчика. Который не должен был приходить. Который ничего о ней не знал. Который просто... был.

Может быть, этого достаточно. Может быть, этого всегда было достаточно. Просто кто-то, кто рядом. Просто кто-то, кто не уходит.

— А вы? — спросила Нора, чтобы сменить тему. — Почему вы прогуливаете пары?

Итан пожал плечами. Он делал так каждый раз, когда не хотел отвечать. Нора уже начала замечать его привычки — как он отводит глаза, как сжимает карандаш, как меняется его дыхание. Он был как книга, которую она когда-то умела читать. Книга о мальчике, который потерял отца и не знает, куда идти.

— Потому что там скучно, — сказал он.

— Скучно — это не причина.

— А какая причина?

— Настоящая.

Итан замолчал. Дождь стучал. Тик. Тик. Тик.

— Потому что там все делают вид, — сказал он наконец. — Преподаватели делают вид, что им важно, что мы выучим. Студенты делают вид, что им весело. Все улыбаются, хотя никто не счастлив. Я не умею так.

Нора кивнула. Она понимала. Она сама когда-то делала вид. Каждый день. Перед классом. Перед коллегами. Перед Джеймсом. Улыбалась, хотя внутри была пустота. Говорила правильные слова, хотя не верила ни одному из них.

— А что ты умеешь? — спросила она.

— Я уже говорил. Рисовать. Делать обувь.

— Это не то, что ты умеешь. Это то, что ты делаешь. А что ты умеешь?

Итан задумался. Он смотрел на свои руки — на мозоли, на царапины, на следы от инструментов. Руки человека, который работает. Руки человека, который знает, что такое труд.

— Я умею слушать, — сказал он. — Когда тихо. Когда никто не говорит. Я слышу, как растут деревья. Как дышит земля. Как дождь разговаривает с листьями.

Нора уставилась на него. Это было... странно. И красиво. И правда.