Данна Леднива – Сад безмолвных слов (страница 3)

Она вспомнила, как однажды спросила своего ученика: «Кем ты хочешь стать?» И он ответил: «Не знаю. Наверное, как все». Нора тогда подумала: «Бедный мальчик. Он даже не мечтает». А теперь она смотрела на этого мальчика — с его блокнотом, с его обувью, с его странной философией — и понимала, что он-то как раз знает, кем хочет быть. Он нашёл своё. А она — потеряла.

«Я завидую тебе», — сказала она вчера. И это была правда.

Она завидовала не его молодости. Не его таланту. Она завидовала его уверенности. Тому, как он держал карандаш. Тому, как он смотрел на мир. Тому, как он говорил об обуви — с любовью, со знанием, с чем-то, что было похоже на веру.

У Норы когда-то тоже была вера. Она верила в силу слов. Верила, что литература может спасти. Верила, что если рассказать детям о Киплинге, о Диккенсе, о Шекспире — они станут лучше. Добрее. Честнее.

А потом пришла Оливия. И слова, которые Нора так любила, стали оружием. Против неё.

«Она сказала, что ты домогалась до неё. Что ты писала ей сообщения. Что ты...»

Голос директора в её памяти. Такой вежливый, такой осторожный. Он не спрашивал, правда ли это. Он спрашивал, как ей удобнее уйти.

Нора закрыла глаза. Дождь стучал по крыше беседки. Тик. Тик. Тик.

Она думала о том, что могла бы умереть прямо сейчас. Просто закрыть глаза и не открывать. Это было бы так просто. Никто бы не заметил. Никто бы не заплакал. Джеймс бы, может, вздохнул с облегчением. Оливия бы, может, почувствовала вину — на секунду, не больше.

Но мальчик рядом... он бы заметил. Он бы увидел, что она перестала дышать. И, может быть, он бы расстроился. Всего один человек. Но этого было достаточно, чтобы она открыла глаза.

— Почему ты прогуливаешь пары? — спросила она, чтобы нарушить тишину.

Итан пожал плечами.

— Потому что там всё не так.

— Что не так?

Он отложил карандаш и посмотрел на неё. Серьёзно, без улыбки.

— Всё, — сказал он. — Люди притворяются. Преподаватели притворяются, что им важно, что мы выучим. Студенты притворяются, что им весело. Все играют в игру, правил которой никто не знает. А я не умею играть.

Нора кивнула. Она понимала.

— А что ты умеешь?

— Рисовать. Делать обувь. Чинить вещи.

— Этого достаточно?

Итан задумался. Долго. Потом сказал:

— Не знаю. Но это единственное, что у меня есть.

Нора снова почувствовала укол зависти. У этого мальчика была страсть. У неё — ничего. Только пустота, которую она заполняла пивом и сном.

— Расскажи мне про своего отца, — сказала она.

Итан вздрогнул. Она увидела, как напряглись его плечи, как сжались челюсти.

— Зачем?

— Потому что ты сказал, что он научил тебя смотреть на мир. Я хочу знать, как.

Итан молчал. Дождь стучал. Тик. Тик. Тик.

А потом он заговорил.

«Отец умер, когда мне было десять», — начал Итан. — «Рак. Быстрый. Он узнал о диагнозе в январе, а умер в марте. Всё случилось так быстро, что я не успел... не успел ничего».

Он смотрел на свои руки. На мозоли. На царапины. На следы от инструментов.

«Он был сапожником. У него была мастерская в Кэмдене — маленькая, тесная, но своя. Он говорил, что обувь — это не ремесло, а искусство. Что каждый человек заслуживает обуви, в которой ему будет хорошо идти. Даже если он не знает, куда идёт».

Нора слушала. Не перебивала.

«Он брал меня в мастерскую с пяти лет. Я сидел в углу, смотрел, как он работает. Он давал мне обрезки кожи, старые инструменты, и я делал... не знаю. Кукол. Фигурки. Ерунду. Но он всегда хвалил. Говорил: "Ты делаешь то, что хочешь. Это главное"».

Итан замолчал. Нора видела, как дрожат его руки.

«За месяц до смерти он начал делать туфли для мамы. На день рождения. Он знал, что не успеет. Но всё равно работал. Каждый день. Когда уже не мог вставать, просил меня принести инструменты в больницу. Медсёстры ругались, но он... он был упрямый».

Он сглотнул.

«Он не успел. Туфли остались незаконченными. Я храню их. Иногда достаю, смотрю. Думаю, что мог бы закончить. Но не могу. Не хватает... чего-то».

Нора поняла. Это было не про обувь. Это было про отца. Про то, что он оставил после себя. Про то, что Итан не мог отпустить.

— А что сказала мама? — спросила она тихо.

Итан усмехнулся. Горько.

— Мама сказала, что это глупости. Что мне нужно думать о будущем. О карьере. О деньгах. Она работает медсестрой, чтобы мы могли жить. Она не понимает, зачем мне это. Зачем я трачу время на обувь, которая никому не нужна.

— А тебе она нужна?

Он посмотрел на неё. Прямо. Открыто.

— Да. Это единственное, что имеет смысл.

Нора кивнула. Она не знала, что сказать. В его словах была правда, которую она давно забыла. Правда о том, что можно жить ради чего-то. Ради дела. Ради страсти. Ради мечты.

А она? Ради чего жила она?

Когда Итан ушёл — около трёх часов, потому что вспомнил, что у него есть задание по истории дизайна, которое нужно сдать завтра, — Нора осталась одна. Она смотрела на банки из-под пива, на шоколадную обёртку, которую он оставил на скамье. На мир, который продолжал существовать, хотя ей казалось, что он должен был остановиться.

Она думала о мальчике. О его глазах. О его руках. О его упрямстве. Он был как маленький огонёк в темноте, которую она создала вокруг себя. Огонёк, который она не заслужила.

Она встала. Собрала банки. Выбросила их в урну — впервые за долгое время. Подняла шоколадную обёртку, сложила её вчетверо и положила в карман плаща. Не знала зачем. Просто захотела сохранить.

Дождь почти закончился. Сквозь тучи пробивался слабый свет — не солнце, но что-то похожее на надежду. Нора подняла голову. Посмотрела на небо.

И в этот момент она увидела это. В траве, у входа в беседку, там, где Итан стоял, когда пришёл. Маленький росток. Не просто росток — светящийся, тонкий, как паутина. Он пульсировал слабым зелёным светом, будто дышал.

Нора моргнула. Росток не исчез.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть его ближе. Свет был мягким, тёплым. Он не обжигал. Наоборот — от него исходило ощущение покоя. Как будто кто-то невидимый сказал: «Всё будет хорошо».

Нора протянула руку. Коснулась пальцами светящегося стебля. И почувствовала... ничего. Или, вернее, всё сразу. Радость и боль. Надежду и отчаяние. Всё, что она подавляла в себе месяцами, поднялось на поверхность и разлилось по телу, как тёплая волна.

Она отшатнулась. Сердце колотилось. Росток продолжал светиться.

«Что это?» — подумала она. — «Что это, чёрт возьми?»

Она не знала ответа. Но впервые за долгое время она почувствовала любопытство. Не апатию. Не усталость. Не желание исчезнуть. А любопытство.

Она вернулась на скамью и села. Достала из кармана шоколадную обёртку. Развернула. Посмотрела на неё.

На обёртке, рядом с логотипом, кто-то — Итан? — написал маленькими буквами: «Не сдавайтесь».

Нора улыбнулась. Впервые за много месяцев. По-настоящему.

Итан вернулся домой, и мать встретила его у двери. Она стояла, скрестив руки, с выражением, которое он знал слишком хорошо.

— Ты был в колледже?

— Да.

— Не ври мне.