Данна Леднива – Сад безмолвных слов (страница 2)

Итан достал из коробки кусок кожи — старый, но ещё крепкий — и положил его на стол рядом с блокнотом. Он хотел сделать туфли. Настоящие. Не на бумаге. Такие, которые можно будет надеть и пойти.

Он не знал, для кого они будут. Но он знал, что они будут для неё. Для женщины из беседки. Для человека, который потерял направление.

Мать вернулась вечером, усталая, с пакетом продуктов. Она увидела Итана за столом, с кожей и инструментами, и ничего не сказала. Только поджала губы — это было её способом выразить неодобрение, не вступая в конфликт.

— Как дела в колледже? — спросила она, разбирая продукты.

— Нормально.

Она знала, что он врёт. Он знал, что она знает. Но они продолжали играть в эту игру, потому что правда была слишком тяжёлой для обоих.

— Мам, — сказал Итан, не поднимая глаз от работы. — А ты помнишь, как папа говорил про обувь?

Дебора замерла на секунду. Потом продолжила раскладывать продукты.

— Он много чего говорил.

— Он говорил, что обувь — это способ сказать человеку, что ты хочешь, чтобы он шёл дальше.

Она ничего не ответила. Прошла в свою комнату и закрыла дверь.

Итан остался один. Он смотрел на кусок кожи перед собой и думал о том, что иногда люди уходят, но слова остаются. Инструменты остаются. Мастерская остаётся. И, может быть, этого достаточно, чтобы продолжать.

Он взял нож и начал вырезать первую деталь.

Ночью дождь усилился. Итан лежал в постели, слушал, как вода стучит по крыше, и думал о женщине в беседке. Он не знал её имени. Не знал, где она живёт. Не знал, вернётся ли она завтра.

Но он знал, что вернётся он сам. Потому что впервые за долгое время у него появилось чувство, что он не один. Что где-то есть человек, который так же потерян, как и он. И, может быть, вместе они смогут найти дорогу.

Он закрыл глаза и представил себе туфли, которые сделает для неё. Тёмно-зелёные, как плющ на беседке. Мягкие, как дождь. Крепкие, как память.

Он заснул, и ему снился сад — большой, запутанный, полный троп, которые вели в никуда. Он шёл по этим тропам, и под ногами у него были туфли, которые он сделал сам. Туфли, которые не жали. Туфли, в которых можно было идти вечно.

Утром дождь всё ещё шёл.

Итан встал, оделся и снова пошёл в парк.

Глава 2. Незнакомка и эскизы

Итан пришёл в парк на следующее утро, хотя первая пара начиналась через два часа. Он сказал себе, что просто хочет проверить, не испортилась ли погода. Что ему нужно нарисовать ещё пару эскизов. Что беседка — это просто место, а не что-то большее. Он врал себе так убедительно, что почти верил.

Дождь не прекращался. Он шёл всю ночь — Итан слышал его сквозь сон, сквозь тонкие стены их квартиры, сквозь собственные мысли. К утру он превратился в мелкую, почти невидимую морось, которая висела в воздухе, как дыхание. Лондон в такие дни становился призрачным — дома теряли чёткость, люди превращались в тени, звуки приглушались, будто город накрыли одеялом.

Итан шёл по знакомой тропе, и его кроссовки оставляли тёмные следы на мокром асфальте. Он думал о вчерашней женщине. О том, как она держала банку пива — не как напиток, а как спасательный круг. О том, как она смотрела на дождь — не как на погоду, а как на единственного друга. О том, как она сказала: «Я завидую тебе. У тебя есть направление».

Он не знал, что ответить тогда. Не знал, что ответить сейчас. Но он знал, что хочет её увидеть. Это было странно — он, восемнадцатилетний парень, студент первого курса Лондонского колледжа моды, который должен был думать о зачётах, о проектах, о будущей карьере, — думал о женщине, которая была старше его на десять лет. О женщине, которая пила пиво в парке в девять утра. О женщине, чьё имя он даже не знал.

Но разве это имело значение? Разве имело значение всё остальное — возраст, статус, обстоятельства? В её глазах он увидел то, что видел в своих собственных, когда смотрел в зеркало. Потерянность. Усталость. Тиxое отчаяние человека, который не знает, зачем просыпается утром.

Он хотел понять. Хотел помочь. Хотел... что-то. Что-то, чему не было названия.

Беседка появилась из тумана внезапно, как всегда. Итан замедлил шаг, всматриваясь в зелёный полумрак. Она была там. Сидела на том же месте, на противоположном конце скамьи, с той же банкой пива в руке. На ней был тот же тёмный плащ, и волосы всё так же липли к лицу. Она выглядела так, будто и не уходила.

Итан остановился у входа. Она подняла голову, и их взгляды встретились. Ни удивления, ни радости — просто узнавание. Как будто они оба знали, что встретятся снова.

— Ты вернулся, — сказала она. Голос был хриплым, как у человека, который давно не разговаривал.

— Вы тоже.

Она не ответила. Снова посмотрела на дождь. Итан прошёл внутрь, сел на своё место — на расстоянии вытянутой руки от неё, но не ближе. Достал блокнот, карандаш. Открыл страницу, на которой вчера остановился. Туфля была почти закончена — оставалось прорисовать детали, добавить шнуровку, тени.

Он начал работать. Она продолжила пить пиво. Молчание между ними было не неловким, а... правильным. Как будто слова были бы лишними. Как будто тишина говорила больше, чем любой разговор.

Прошло, наверное, полчаса. Итан дорисовал туфлю и начал новую — на этот раз ботинок. Мужской, крепкий, с толстой подошвой. Такой, в котором можно ходить по грязи, по камням, по любой дороге, которую выберет жизнь. Он думал о том, для кого этот ботинок. Может быть, для себя. Может быть, для отца, который больше никогда не сможет ходить. Может быть, для всех тех людей, которые ищут свой путь и не могут его найти.

— Ты всегда рисуешь обувь? — спросила она, не поворачивая головы.

— Да.

— Почему не людей? Не пейзажи? Не что-то... нормальное?

Итан задумался. Карандаш замер в его руке. Он смотрел на дождь, на деревья, на мир, который был серым и мокрым. Думал о том, как объяснить то, что чувствовал. Как объяснить, что обувь — это не просто предмет. Что это — язык. Что это — способ говорить с миром.

— Потому что обувь — это правда, — сказал он наконец. — Люди могут врать. Слова могут врать. Даже лица могут врать. Но обувь — никогда. По обуви видно, куда человек идёт и как долго он уже в пути. Видно, беден он или богат, здоров или болен, счастлив или нет. Обувь не умеет притворяться.

Женщина повернула голову. Впервые за всё время она посмотрела на него по-настоящему — не мельком, не искоса, а прямо. Её зелёные глаза были усталыми, но в них мелькнуло что-то — может быть, интерес, может быть, удивление.

— Это... необычный способ смотреть на мир.

— Меня научил отец.

— Он сапожник?

— Был.

Слово повисло в воздухе. «Был». Прошедшее время. Она поняла. Не стала спрашивать, что случилось. Просто кивнула и снова отвернулась к дождю.

Итан вернулся к рисованию. Но руки дрожали — не сильно, почти незаметно. Он всегда так реагировал, когда говорил об отце. Восемь лет прошло, а рана не зажила. Может быть, никогда не заживёт.

— А вы? — спросил он, не поднимая глаз. — Чем вы занимаетесь?

Она долго молчала. Так долго, что Итан решил, что она не ответит. Но потом она сказала:

— Ничем.

И это «ничем» прозвучало тяжелее любого ответа.

Нора Вэнс не помнила, как оказалась в этом парке. Не помнила, как села на эту скамью. Не помнила, когда открыла первую банку пива — вчера? Позавчера? Неделю назад? Время потеряло для неё форму. Дни сливались в один длинный, серый день, который никогда не заканчивался.

Она смотрела на мальчика, который сидел рядом и рисовал обувь. Он был худой, с тёмными волосами и серыми глазами, которые казались старше его лица. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Студент. Прогуливает пары, чтобы сидеть в парке с незнакомой женщиной. Это должно было казаться странным, но Норе было всё равно. Она давно перестала удивляться чему-либо.

Она думала о том, что когда-то сама была учительницей. Что когда-то стояла перед классом и рассказывала о Киплинге, о Теннисоне, о том, как слова могут менять мир. Что когда-то верила в то, что делает. А теперь... теперь она сидела в парке с банкой пива и не могла вспомнить, зачем вообще просыпалась утром.

«Ты не знаешь меня», — думала она, глядя на мальчика. — «Ты не знаешь, что я сделала. Что со мной сделали. Ты видишь просто женщину, которая пьёт пиво в парке. А я... я вижу человека, который потерял всё».

Она вспомнила Оливию. Вспомнила её лицо — юное, красивое, полное ненависти. Вспомнила, как та сказала: «Ты думаешь, ты лучше нас? Ты думаешь, ты можешь указывать нам, как жить?» Вспомнила, как слухи расползались по школе, как коллеги отводили глаза, как директор вызвал её в кабинет и сказал: «Мы должны подумать о репутации школы».

Вспомнила Джеймса. Как он смотрел на неё, когда она сказала, что её обвиняют. Как он молчал. Как он не сказал ни слова в её защиту. Как он просто... ушёл.

Она думала, что любовь — это когда человек верит тебе, даже когда весь мир против. Она ошибалась. Любовь — это когда человек уходит, потому что боится, что тень от твоей беды упадёт и на него.

Нора сделала глоток пива. Оно было тёплым и горьким. Как её жизнь.

Мальчик рядом что-то рисовал. Карандаш двигался по бумаге быстро, уверенно. У него были руки рабочего человека — с мозолями, с царапинами, с коротко остриженными ногтями. Не руки студента. Руки того, кто знает, что такое труд.