Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 8 (страница 37)

Изучив показания модуля диагностики (давление сто пятьдесят на девяносто пять, вес — сто восемь при росте сто семьдесят два), я хмыкнул:

— А «все» — это что? Курите, пьете, любите вкусно покушать?

— А кто же не любит? — хохотнул он, критически оценил мое телосложение и, видимо, признал своего. — Я вот тридцать лет курю, пачку в день, бывает, полторы. По вечерам могу стопку коньячка жахнуть, а то и две, для настроения. А иногда и водочки.

— Это правильно, — подтвердил я. — Когда весь день носишься, домой возвращаешься весь натянутый, как струна. И тут хорошо коньячку или вискарика, чтобы отпустило, потом покушать вкусно, а без этого и жизнь не мила.

— Вот точно! И я так говорю Рустаму Ильдаровичу! — обрадовался Вадим. — Да и жена говорит — ты не толстый, ты представительный. — Он любовно похлопал себя по животу, заулыбался и перешел на ты: — Ну вот смотри, Серег, мне пятьдесят четыре, я с пятнадцати дымлю, с шестнадцати выпиваю. У меня там уже все забито, так какой смысл бросать? В интернете читал, что в таком возрасте вообще уже нельзя бросать, только хуже сделаешь.

— Ну да, смысла нет, получается, — зевнув, ответил я. — Быстрее сдохнешь.

— Чего? — не понял Вадим.

— Ну ты же спросил, какой смысл бросать. Я и говорю, смысла нет, если хочешь поскорее сдохнуть.

— Э… Ты че несешь, Серега? — оскорбился он. — Ты точно врач?

— Вадим, ты мне только что сказал, что сорок лет куришь пачку в день, коньяк у тебя каждый вечер, таблетки пить забываешь, а кардиолога ты послал. Уверен, у тебя и давление зашкаливает. И при этом спрашиваешь, есть ли смысл что-то менять. Ну вот я тебе и ответил: если не менять — ты на верном пути. Осталось недолго, скоро отмучаешься.

— Погоди. — Он выставил ладонь. — Я не просил, чтобы ты мне диагноз ставил. Я просто…

— Просто хотел, чтобы я тебя утешил? Что ничего страшного, дыми дальше, организм привык?

— Ну…

— Черта с два организм к такому привыкнет, он просто терпит, пока может, и пытается восстановиться, пока ты спишь. А когда перестает пытаться — вызывают скорую, и дай бог, если успеет.

Вадим обиженно засопел, открыл было рот, но промолчал. Отпил кофе, поморщился — наверное, остыл — и поставил стаканчик на откидной столик.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. И че бы ты сделал на моем месте?

— А я и был на твоем месте. Бухал как не в себя, курил по две пачки. Потом сделал анализы и понял, что осталось мне недолго. Хорошо, если год. Так что я бросил курить. Полностью. Кардинально. Не сократил до трех в день, не перешел на легкие, стики или вейп, а просто взял и бросил.

— Я пытался. Четыре раза пытался! — забожился он. — Неделю держусь, потом переговоры, нервы…

— Значит, в пятый раз продержишься две недели.

— Да ну. — Он отмахнулся, но уже без прежнего задора. — Я так и знал, что ты это скажешь. Все врачи одно и то же твердят.

— Потому что это работает. Если бросишь полностью, вероятность инфаркта за первый год снижается вдвое. Ученые доказали.

— Вдвое? — Вадим перестал вертеть стаканчик.

— Вдвое. Это лучшее, что ты можешь для себя сделать, мощнее любых таблеток. Если бы была таблетка с эффектом, как от отказа от никотина, ее бы продавали за миллионы. Прикинь, Вадим, через пять лет, как бросишь, твои показатели станут почти как у некурящего! Но только при полном отказе.

— Сорок лет дымил, а оно, получается, можно откатить назад? — Вадим посмотрел на меня так, как пациенты смотрят, когда не очень верят, но хотят.

— Частично. Я когда бросил, за два месяца одышка прошла. — Приврал, но не совсем, ибо кардиолога мне заменила Система: — А через полгода кардиолог мой сказал, что сосуды выглядят намного лучше.

— Тебе сколько лет?

— Тридцать шесть, — ответил я.

— Тебе-то легче, — буркнул он ворчливым тоном. — Молодой еще, восстановишься. А мне пятьдесят четыре, там уже все…

— Вадим, я в свои тридцать шесть выглядел хуже, чем ты сейчас. Бухал, курил, весил почти сто тридцать кило, печень еле дышала, доигрался до стеноза коронарных артерий — это когда сосуды забиты. Мне сказали: три-пять месяцев, если ничего не менять.

Он притих.

— И ты чего?

— Бросил пить. Бросил курить. Начал ходить пешком, потом бегать. Убрал из холодильника всякое дерьмо и заставил себя есть рыбу, овощи, зелень, орехи и бобовые. За два месяца скинул четырнадцать кило. Сосуды стали чище. Не идеально, но в правильную сторону.

— Четырнадцать кило за два месяца?

— Ну, у меня было откуда скидывать. Когда много запасов, поначалу сходит быстро. А так, желательно терять не больше двух-трех кэгэ в месяц.

Стюардесса прошла с тележкой, и Вадим привычно дернулся, но оборвал себя на полужесте.

— Хотел коньячку с кофе, — признался он. — Привычка. В самолете всегда беру, чтобы взбодриться.

Я промолчал, хотя подумал, что, если человек пьет и чтобы «отпустило», и чтобы «взбодриться», тут явно проблемы еще и с алкоголем.

Вадим попросил у стюардессы воду и машинально сгреб с подноса сахарный пакетик.

— Ну а жрать-то хоть можно по-человечески? — спросил он с тоской, глотнув воды. — Мне Рустам Ильдарович говорил про какую-то средиземноморскую диету, но это же масло оливковое ведрами и рыба три раза в день. Я в Казани живу, а не в Барселоне.

— В Казани тоже продают оливковое масло. Рыба, овощи, орехи, бобовые… Ты главное пойми, Вадим, это не голодовка, ты так же сытно ешь, просто другой набор продуктов. Было большое исследование — у людей с высоким риском, которые перешли на такое питание, за четыре года инфарктов стало на треть меньше.

— На треть? Просто от еды?

— От привычки. Привыкнешь за пару месяцев. Жена твоя, наверное, уже все уши про это масло прожужжала?

— Откуда знаешь? — Он аж дернулся.

— У всех жужжат.

Вадим понимающе хмыкнул, покрутил в пальцах сахарный пакетик и затих. Заговорил тише, без прежней бравады:

— Слушай, Серег, я ведь все это понимаю. Мне кардиолог говорит, жена говорит, дочка из Питера звонит — папа, бросай курить. А я киваю и ничего не делаю. Потому что кажется, что поздно уже.

— Не поздно. Статины тебе выписали? Таблетки от давления?

— Да, но иногда забываю про них.

— Пей каждый день, не через раз. Снизишь давление и плохой холестерин — считай, еще в несколько раз снизишь риски. И полчаса пешком пять дней в неделю. Не бег, не тренажерка — просто ходьба, чтобы пульс чуть поднялся. Ходи так, чтобы разговаривать было трудно.

— Полчаса, — прикинул он. — Это мне три остановки до офиса.

— Вот с этого и начни. Паркуйся за три остановки от офиса и иди дальше пешком. Когда у тебя день рождения?

— Летом, а что? — насторожился Вадим.

— А то, что вкупе все это приведет к тому, что свой юбилей в пятьдесят пять лет будешь себя чувствовать почти молодым.

— Ладно, дал ты мне повод задуматься… Если и правда ущерб можно откатить, хоть немного… — Подумав, предложил: — Не против, если я посплю? Почти не спал.

— Я тоже, так что целиком и полностью одобряю, — улыбнулся я.

Он натянул маску для сна, повозился, устраиваясь в узком кресле, и вскоре ровно, с присвистом на выдохе засопел. Храпел он размеренно, громко, и при его весе, давлении и толщине шеи стоило бы проверить, не прячется ли за этим храпом апноэ. Впрочем, мне бы со своим разобраться — Наиль в летней кухне жаловался, что я храплю не хуже трактора.

Я убрал телефон, закрыл глаза и, кажется, задремал, потому что следующим, что почувствовал, было снижение. Уши заложило, я сглотнул, выравнивая давление, и посмотрел в иллюминатор. Внизу лежала утренняя Москва — огни по равнине от горизонта до горизонта, и где-то там в одиннадцать утра меня ждал мой бывший ученик Борька, то есть Борис Альбертович.

***

Из аэропорта, поняв, что заселиться в отель не получится, так как слишком рано, я сразу направился в институт.

В аэроэкспрессе до Белорусской я снова вырубился, привалившись виском к стеклу, и проснулся от объявления конечной. Пересел на кольцевую, доехал до Проспекта Мира, перешел на оранжевую ветку.

В вагоне было тепло, народу после часа пик немного, и я занял крайнее место у двери, вытянул ноги и достал телефон. В приземлившемся самолете, пока ждали, когда нас выпустят, я наткнулся на итоги йельского исследования — группа Бекки Леви двенадцать лет наблюдала за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти, и почти половина за это время улучшила хотя бы один показатель. Кто-то физический, кто-то ментальный, не суть. Главное, что не замедлила ухудшение, а именно улучшила! И это в возрасте около семидесяти!

Я хотел дочитать, но тут над головой раздалось:

— Геша, держись за поручень. — Сказано было достаточно громко, чтобы услышал весь вагон. — Молодым нынче не до нас.