Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 8 (страница 39)

Я кивнул.

Они вышли, и я смотрел через стекло, как он вел жену к эскалатору. Шел Геннадий Сергеевич ровно, медленнее потока, левое плечо было по-прежнему ниже правого, но с прямой спиной. Она что-то сказала, и он наклонил голову, ответив сдержанной усмешкой.

Двери закрылись, и вагон тронулся в сторону Шаболовской. Я убрал статью в закладки и пересел на освободившееся место.

Из метро на Профсоюзной я вышел в десять с четвертью. Небо стояло низкое, серое, изо рта шел пар, под ногами хлюпала снежная каша пополам с солью, но настроение у меня было приподнятым. После всех моркинских дел снова оказаться в Москве, в привычной институтской среде… В общем, соскучился я капитально.

Вскоре из-за голых лип проступило массивное желтое здание с колоннами. Я остановился.

Мимо прошла девушка в белом халате поверх куртки, с картонным стаканчиком кофе и телефоном между ухом и плечом — вроде бы ничего необычного, но я почувствовал, как сердце ускорило ход.

Удивляясь своему волнению, я постоял еще минуту, потом поправил лямку сумки и пошел ко входу.

Глава 19

Научно-исследовательский институт нейрохирургии встретил меня мрачной торжественностью, впрочем, как и всегда за те сорок пять лет, что я в прошлой жизни ежедневно приходил сюда на работу.

С замирающим сердцем я взошел по истертым за годы ступенькам, точнее, взбежал: пользоваться молодым и упругим телом было чудо как хорошо. Особенно сейчас, когда я привел его в относительную форму.

Открыв массивную дореволюционную дверь, я оказался в просторном вестибюле с низким потолком, пропахшем наукой и старыми книгами. Напротив входа за обычным школьным столом сидела суровая старуха в тяжелой шерстяной шали и читала газету. Я присмотрелся, вроде и видел ее, но вот имени совершенно не помнил. Она окинула меня подслеповатым взглядом ртутных глаз, поправила роговые очки на мясистом носу и строго спросила:

— Вы кто? И куда?

Стекла при этом угрожающе блеснули.

— Я Епиходов Сергей Николаевич, — покорно сообщил я.

Добавить ничего не успел, потому что старуха с подозрением нахмурилась и свирепо заявила:

— Да что вы такое говорите! Епиходов Сергей Николаевич умер два месяца назад. Не надо мне здесь городить огород, я всех ученых лично знаю!

— Так я тоже Епиходов Сергей Николаевич, — повторил я.

Очевидно, мой тон, да и внешность, показались ей совершенно неубедительными, потому что старуха зыркнула на меня, и рука ее незаметно потянулась к тревожной кнопке.

— Постойте, постойте, вот посмотрите. — Я торопливо протянул ей паспорт, предусмотрительно раскрытый на передней страничке.

Старушка цапнула его и клюнула носом в страницу, как Пивасик в Валерину тарелку. Она бдительно вчитывалась, практически водя мясистым носом по ламинированному листу, и тихо шептала слова моей фамилии и имени.

— Интересно, — с разочарованным видом констатировала в конце концов она и, тяжко вздохнув, круглым старушечьим почерком вписала мои данные в пухлый журнал.

— Я здесь буду теперь все время, — на всякий случай сообщил я. — В аспирантуру поступил. К Борису Терновскому…

— Борису Альбертовичу Терновскому, — ядовито подчеркнув скрипучим голосом отчество, неодобрительно поправила меня старуха и укоризненно покачала головой. — А вот в былые времена аспиранты себе такого никогда не позволяли. И относились к научным руководителям уважительно. Тем более Борис Альбертович профессор! — Слово «профессор» она произнесла с уважительным благоговением и только что не перекрестилась.

Я молчал, деморализованный столь справедливым обвинением и беспощадной позицией старухи. А она еще раз внимательно осмотрела меня цепким, рентгеновским взглядом, навечно зафиксировав мой внешний вид в своей памяти, затем куда благосклоннее кивнула и вернула паспорт.

— Я могу идти? — осторожно спросил я.

— Здесь распишись, — буркнула она и протянула мне школьную ученическую ручку ярко-оранжевого цвета с синим погрызенным колпачком.

Я царапнул подпись, в последний момент успев начертать Серегину, потому что по привычке чуть не поставил свою, как бывший академик Епиходов. Рука непроизвольно дернулась, и получилось что-то непонятное, словно детские каляки-маляки. Старуха возмущенно поджала губы, но, так как паспорт я уже убрал, просить его заново для сверки посчитала неприличным.

— Идти знаешь куда? — спросила она недовольным голосом.

Конечно, я прекрасно знал, где находится мой ученик Борька, но на всякий случай, отыгрывая роль новичка-аспиранта, смущенно помотал головой:

— Нет, не знаю. Подскажите, пожалуйста.

— Сейчас. — Она степенно вытащила из ящика стола еще одну потрепанную тетрадку в коричневой коленкоровой обложке, такое впечатление, что та сохранилась еще со времен девятой пятилетки. Неторопливо поводя пальцем по замусоленным страницам, наконец подняла на меня блеклые глаза и торжественно сказала:

— Сорок восьмой кабинет. Это на втором этаже. Надо дойти до библиотеки, и там будут стоять два шкафа. Возле портрета Бехтерева надо повернуть направо. Затем пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз, пройти еще по коридору и зайти в подвал. Через подвал надо выйти наверх по лестнице, потом повернуть налево, и тогда будет такой большой коридор с синими стенами. От входа пятая дверь. Это и будет кабинет профессора Бориса Альбертовича Терновского.

— Понял, — сказал я, ухмыляясь про себя.

Извилистые лабиринты института нейрохирургии были притчей во языцех, хотя, в принципе, все подобные учреждения отличались сложными и донельзя запутанными маршрутами. Помнится, когда-то я был в Институте географии РАН, так там тоже, пока нашел нужную мне лабораторию, долго и нудно бродил какими-то полуподвалами. Так что для наших научных организаций это нормально. Хорошо, что дорогу я знал прекрасно, потому что запомнить старухины подсказки было решительно невозможно.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил я бдительную сторожиху и легко взбежал по ступенькам.

Прошел по гулкому коридору, где звуки шагов отбивались от древнего, но содержащегося в довольно приличном состоянии паркета. На ходу я поглядывал на стены, обильно увешанные старыми портретами ученых, которые сделали вклад в отечественную нейрохирургию и медицину, и вспоминал годы той жизни, отчего невольно улыбался.

Шел, шел и внезапно остановился, чуть не налетев на стену. И ошеломленно охнул, а затем даже протер глаза. А ведь было от чего: с огромного портрета на меня смотрел… я сам. Мне сделалось как-то не по себе, пока я разглядывал собственное лицо, годы жизни и смерти под рамкой…

Господи, какой кошмар!

Нет ничего страшнее, чем смотреть на свой посмертный портрет. Усилием воли отогнав наваждение, я торопливо прошел мимо. Эта нежданная встреча с прошлым наложила на мое до того лучезарное настроение гнетущий отпечаток.

Дальше была библиотека. Я заглянул через открытую дверь: огромные стеллажи, заполненные старыми книгами и фолиантами, от которых тянуло плесенью и пылью, старой бумагой, канцелярским клеем и надеждами. Все как и положено в добропорядочном научном учреждении. Не заходя внутрь, я свернул через подвал и немного прошел вперед.

По пути в голову лезли разные мысли о том, что и как сказать, «познакомиться» с Борькой, затем обсудить вопросы с заведующей аспирантурой, сдать ей все то, что она от меня хотела, а также договориться о дальнейших исследованиях. При этом нужно было поставить себя как-то так, чтобы они меня не засадили сидеть здесь, в институте, и я мог вернуться обратно в Морки. В связи с чем мне предстоял довольно сложный разговор с научным руководителем, потому что следовало донести информацию об этом так, чтобы он сам возжелал отправить меня «в поля».

Это было трудновыполнимо еще и потому, что все научные руководители аспирантов, особенно первого года обучения, старались оставить возле себя. Ведь им всегда нужны были сотрудники на побегушках, и часто аспиранты выполняли одновременно роль ассистентов, лаборантов и секретарей. А кроме того, «сверху» не приветствовалось, если аспиранты уезжали на места. Поэтому мои аргументы должны были оказаться настолько весомыми, чтобы Борька сам захотел отправить меня обратно.

Дальше мне предстояло выяснить, когда планируется ближайший Ученый совет, чтобы там утвердили тему моей диссертации. Причем самому быть в это время в Москве, в институте, потому что и тема, и программа, которые прозвучат на Ученом совете, в обязательном порядке вызовут бурю негодования со стороны Лысоткина и Михайленко. Поэтому мне следовало присутствовать, чтобы эти вопросы не решались за моей спиной и без моего участия.

А когда закончу тут, надо будет в обязательном порядке решить еще два важных вопроса. Сперва встретиться с Караяннисом. А потом, что пугало куда сильнее, созвониться и встретиться с Ириной. По правде говоря, именно этого я боялся больше всего. Причем не из-за того, что как-то там опасался самой бывшей жены. Нет. Но я иррационально боялся, как сказала бы Танюха, спалиться, случайно сказать какую-то свою фразу, любимое словечко того Епиходова, тут же вызывав какие-то подозрения. Однако уходить от разговора с Ириной никак нельзя, а то после того телефонного разговора она как-то подозрительно притихла.

Завтра же я планировал созвониться с Марусей и наконец-то с ней встретиться, а возможно, повидаться и с Сашкой. И выяснить, когда именно они собираются отмечать годовщину Беллы и где. По большому счету, Белла ушла под Старый Новый год, и до этого дня еще больше четырех недель, но Маруся говорила, что будет подстраиваться под приезд Сашки. Это тоже стоило уточнить.