Данила Додонов – Культ огня (страница 1)
Данила Додонов
Культ огня
I
– «Студенты против Однокластера Бобика». Скажи честно, ты придурок?
– А что, собственно, такого? – Антон похлопал глазами. – Я возмущён, что наше руководство закрывает глаза на истинный смысл их выступлений!
Сергей выглядел явно раздражённым.
– «Однокластер Бобик» – нормальная группа! Я её ещё в школе слушал.
– Ну, по тебе и видно, дураком и вырос. – Антон сжал кулаки и даже немного покраснел. – И ты сам знаешь, кто они, и зачем им этот концерт!
Сергей сначала было тоже хотел рассердиться и ка-а-ак ударить в глаз обидчику, но потом чего-то передумал. Посмотрел ещё раз на криво отксерокопированный плакат, потом снова на Антона, потом опять на плакат. Этот идиот даже скотч не додумался купить нормальный – малярный закрыл половину букв по краям. И заместо «Остановим беспредел» получалось «Станови Еспреде». А ещё от плаката несло как будто бы запахом кофе.
– Я тебя вообще не понимаю, – продолжил Сергей. – Что они тебе сделали? Насмотрелся своих вот этих… дурачков из «ТикТока»… И будешь теперь всем доказывать, что самый правый.
Сергей развернулся и ушёл. Антон остался стоять в коридоре один. Разве что, ещё с Антоном осталась моргать лампочка, которую лет триста уже не меняли.
Антон, разумеется, не напрасно думал, что не следует приглашать на выпускной именно «Однокластер Бобик». Как ему рассказали ушлые лидеры мнений из интернета, ещё в конце девяностых барабанщик этой группы Олег Фильдшиц (более известный как «Филя»), согласно журналистским расследованиям, был причастен к какой-то мутной схеме с перепродажей советских гитар «Урал». Якобы после перепродажи эти гитары вывозились в США, Канаду и прочий «зарубеж», и якобы «кто надо» потом на эти деньги спонсировал террористов. А так как вся схема была очень ловко организована, то долгое время никто и не догадывался, что легенды Нижневартовска девяностых как-то могут быть причастны, скажем, к терактам одиннадцатого сентября.
Вот и Антон, когда впервые об этом всём узнал от знакомого из рок-тусовки (ещё с подростковые годы выпивали в «Подорожавшем Скутере» на концерте «Зайцев из дупла», разговорились, обменялись контактами, потом ещё с девушками на шашлыки катались, в общем…), Ромы Базаровича, рассмеялся ему прямо в лицо. Так всё абсурдно звучало. Но тот ему всё понятным языком объяснил, даже ссылки пообещал на расследования скинуть, и, кстати, скинул. «Вот такая шняга, не ожидал от ребят», – Рома в тот день много курил и повторял одно и то же.
Роман Базарович был человеком, который вряд ли остался бы незамеченным даже в самой шумной компании. Его внешность не была особо примечательной, но в его облике чувствовалось что-то такое, что заставляло обращать на себя внимание – будто он всегда знал больше, чем говорил, или как будто в его глазах таился какой-то скрытый смысл происходящего. Он был высоким, с широкими плечами, на которых держался груз множества ночных разговоров, случайных обещаний и хмельных воспоминаний.
Щёки его немного обвисли от регулярного недосыпа и алкогольных похождений, но взгляд – живой, блестящий, полный едва сдерживаемого азарта – выдавал в нем человека, который ещё не сдался перед жизнью. Глаза у него были серые, причём пронизанные внутренним огнём, хаосом и безрассудством. Волосы у Ромы были тёмные, волнистые, ниже плеч, часто пахнущие смесью дорогого табака и старых книг.
Одет он был обычно как бомж, в какое-то тряпьё, которое находил на помойке. Роясь в мусорках, что удивительно, ему часто приходилось находить оригинальные вещи дорогих брендов, он их отстирывал в общественной прачечной или просто-напросто в реке, сушил на солнце и носил. Все только и думали: откуда у него столько денег? А ещё часто, когда напивался, он вообще раздевался догола и так и ходил.
Характер Ромы был не менее противоречив, чем его внешность. Он был харизматичен, обаятелен и невероятно притягателен для женщин, но при этом в нём просыпалась странная двойственность: он мог быть самым добрым и щедрым другом, готовым подставить плечо в любой момент, но также мог исчезнуть без предупреждения, оставив после себя лишь характерный запах, некоторые характеризовали его как "спёртый воздух", что бы это не значило.
Рома, чуть хрипловатый от вечного курева, обладал особым видом мудрости – не учёной, не начитанной, а скорее интуитивной, полученной не из книг, а из долгих бесед с ночью, с улицей, с барменами, бомжами, проститутками, бизнесменами и случайными попутчиками в такси. Он знал, как заговорить с человеком, как заставить его расслабиться и открыться, и делал это с такой лёгкостью, будто всю жизнь только этим и занимался. В общении он был непредсказуем: мог начать читать стихи поэта Серебряного века, а закончить неприличным анекдотом про клоунов.
Вообще, в день, когда Антон узнал о интересных подробностях карьеры нижневартовских «битлов», он должен был встретиться со своей девушкой Катей. Они договорились пойти на выставку старинных механических игрушек в городской музей, где, как обещали, будет представлен редкий экспонат – автоматический щенок, переплавленный из деталей советского синего трактора и способный «лаять» как живой – примечательно, что это было одно из первых применений транзистора в СССР. Так вот, поход в этот музей было для Антона событием особенно значимым, потому что он всегда любил всё необычное, нестандартное, странное даже, и Катю любил, и хотел с ней вот этим всем поделиться. Но не сказать, что она от этой идеи была в восторге, скорее, ей надоел вечный инфантилизм Антона, и за несколько часов до предполагаемой встречи она позвонила ему. Голос её звучал так, будто доносился из керамического унитаза – со странным эхом, холодно, отстранённо, без тени эмоций.
– Антон, мы больше не будем встречаться, – произнесла она, будто читала заранее подготовленную речь. – Я ухожу. И вообще… все твои подарки мне больше не нужны. Но я их оставлю себе. Из жалости.
Антон не сразу понял, что происходит. Он стоял посреди улицы, держа сотовый телефон в руке, и чувствовал, будто пространство начало сжиматься, превращаясь в замкнутую камеру, и ему стало трудно дышать. Он не поверил. Он хотел что-то сказать, спросить, почему, что случилось, но Катя уже положила трубку, и было слышно только вот это вот "бип – бип – бип – бип" (несмотря на то, что он говорил по сотовому телефону, и они такие звуки не издают при завершении разговора). В голове мелькали тысячи мыслей, но ни одна из них не имела уже никакого смысла. Антону думалось, что это шутка, злая и нелепая. Он вернулся домой, бросил ключи на пол, заварил себе кофе, хотя никогда его не любил и предпочитал кипяток, и сел у окна. Смотрел на прохожих, на машину, которая медленно ехала по луже, разбрызгивая воду, на крышу соседнего дома, где сидел грач и кричал от невыносимой боли, как будто чувствовал переживания Антона.
Потом он, по воспоминаниям Ромы, решил выйти. Просто пройтись, подышать свежим воздухом, может быть, забыть обо всём, хотя бы на время. Пошёл куда глаза глядят, не задумываясь о направлении, пока не очутился в районе, где раньше часто бывал, особенно во времена старшей школы – возле «Подорожавшего Скутера», старого бара с потёртыми стенами, запахом сигарет и ароматом плесени.
Учился он, конечно, хреново. На четвёртом курсе его держали больше по инерции, чем по заслугам. Его тетради были исписаны матерными частушками, конспекты напоминали фонтан Дюшана, а экзамены он сдавал, как правило, в последний еврейский момент. Однако преподаватели не могли не отметить его активности – он помогал профсоюзу собирать макулатуру, участвовал в благотворительных акциях, организовывал выставки книг и старых журналов – его страсть с детства. Он был активным парнем, но, как говорится, не в ту сторону. Его энергия, его страсть, его стремление к справедливости и истине находили выход не в учебе, не в науке, не в искусстве, а в самых странных и порой абсурдных формах. Именно поэтому, когда он услышал эту историю об «Однокластере Бобике», это стало для него своего рода миссией.
Антон был высоким, но не слишком – где-то на уровне тех людей, которые в толпе остаются почти незамеченными, если только случайно не заденут кого-то локтем. Его фигура напоминала силуэт старого забора: у него для его возраста удивительно прямая спина, будто он всегда пытался казаться выше, чем есть, но при этом с лёгкой усталостью в плечах, как будто груз мыслей все же тянул его вниз. Он двигался медленно и немного неуклюже, будто постоянно размышлял о чём-то важном, и шаги его были скорее отвлеченными, чем целенаправленными.
Его лицо было угловатым, с резкими чертами. Лоб высокий, покрытый редкими следами пота даже в прохладные дни (это была какая-то болезнь). Глаза – тёмные, глубоко посаженные, с постоянной тревогой внутри, словно за каждым взглядом скрывалась невидимая для других битва. Взгляд у него был настороженный, почти подозрительный, но иногда вспыхивал искренним интересом, особенно когда он говорил о чём-то, что действительно его волновало.