Даниил Сысоев – Бессмертные пороки (страница 2)

А тем временем заседание шло полном ходом. Хотя от словоблудия директора этой школы, Ежова Николая Сергеевича, учителей несколько клонило в сон. Но не то что опустить голову, а просто закрывать глаза считалось сейчас непозволительным. Такое сразу же после заседания было бы поднято на бурное обсуждение об этикете, уважению к гостю и подобному меж педагогов Ежова. А так, сам по себе директор был человеком вполне обыкновенным. Невысокий, полноватый, с каштановыми волосами, что как дерн из земли росли из его маленькой головы. Одет он зелёный сюртучок, который только подчеркивал его упитанное, как у хорошего борова, тело. Таких людей Вы можете найти в любом государственном заведении, они горят подобно солнцу. Только солнце это зимнее – гореть-то горит, но, увы, не греет. Ежов бойко жестикулировал, вновь и вновь пожимал руку ревизору, что-то громко говоря, да так, что порой его пустословия перебивали всякий поток мыслей. «Хотя, может, это хорошо: когда не думаешь о еде, есть-то и не хочется» – думал Константин.

– Господа педагоги! – громко говорил Ежов, после того, как всё-таки посадил ревизора после своих долгих речей на один из стульев. – Сегодня для нашей гимназии, основанной при его милости императоре и самодержавце Петре Великом, бесспорно, важный и знаменательный день, ибо когда ещё наше заведение сможет посетить столь знатное лицо, как Псов Антон Михайлович. Мы понимаем, что профессия ревизора незаменима, и каждый сотрудник проверки должен награждаться почетом и уважением. Я же прав, Антон Михайлович?

Ревизор надменно кивнул, вальяжно развалившись на стуле, обитом красным бархатом. Он действительно выглядел, будто король, особенно на фоне остальной «черни», которая сидела на сломанных стульях, некоторые из которых уже стали табуретками. Константину не повезло – он новенький в сие сложившейся компании педагогов, потому и сидел на старом и гнилом стуле, таком, что каждое лишнее движение могло повалить молодого учителя на пол.

– Россия, наша любимая, незаменимая Россия, будет всегда благодарна таким беспристрастным служащим. И мы можем лишь аплодировать таким прекрасным людям! – Размахивая руками продолжал Ежов, в то время как остальные в поддержку действительно начали аплодировать. – В нашей гимназии царят строжайшие патриотические порядки, где каждый человек – это не просто личность, а деталька огромной и необъятной страны. А что есть народ? Народ есть веник, сложенный из сотен и тысяч прутьев, что сильны только вместе, в единстве, как говорил наш достославный император Александр Освободитель. Собственно, отчего освободитель? – он сделал небольшую паузу, – верно! От влияния Франции и Англии на наше могучее государство. А мы, в свою очередь, укрепляем Россию изнутри, пока государь укрепляет ее снаружи. А укрепляют нас наши традиции. И мы следуем им, как завещали нам наши деды и прадеды… – Ежов достал платок и вытер сухие глаза, немного всхлипнув, после чего поднял голову и указал рукой на картину какой-то старушки. – И, например, одна наша ценнейшая традиция – память, вечная память Авдотьи Петровны Капотько, нашем дорогом сотруднике, что ещё с момента основания была незаменимым винтиком в системе нашей школы. Мы скорбим и помним таких людей. Она была невероятным человеком, которого тяжело отпустить. Она навсегда останется в наших сердцах героиней – не только гимназии, но и всей России! – Ежов, сжимая ладонь у сердца, показывая тем самым свою горечь, глубоко вздохнул. Ревизор встал, подошел к директору и горячо пожал его руку.

– Я безмерно сожалею, с величайшим трауром отношусь к вашей утрате, ведь это безусловная трагедия. Так же безмерно благодарю вас за обращенное ко мне гостеприимство.

– Ах! Вы уже уходите?! Позвольте, давайте мы Вам подарим что-нибудь на память! – Ежов сразу призадумался, оглядев кабинет и кинулся сначала к одному углу, затем к другому. Наконец он достал шашку, аккуратно убранную в ножны, искусно отделанную золотом. – Понимаю, подарок простой, однако, главное ведь в подарке это душа, вложенная в него. Прошу, примите.

Ежов подал ревизору шашку, что приятно отражала от себя свет солнца. Она смотрелась, словно корона императора на фоне потрескавшихся стен и исцарапанных стульями половиц. Ревизор принял шашку, повесив на себя, учтиво распрощался со всеми и вышел из кабинета, а Ежов вместе с остальными учителями выдохнул. Поправив вечно растрепанные волосы, сел на обитый бархатом стул и достал стальную флягу, открутил крышку и отпил из неё, затем протер лоб небольшим платочком, вырванного из рук педагога, сидящего рядом.

– Жуть, какие нынче ревизоры пошли прикормленные. Раньше ведь как было: всучил ему самогонки иль пятьдесят рублей – так тот и счастлив, и проблем нет. А сейчас какой-то ужас! Самогонки не хочет, водки не надобно – драгоценностей подавайте ему! Как царь Кощей над златом чахнет… Ей Богу, —Ежов закрыл флягу, убрал ее в карман и вновь встал пред подчиненными, всмотрелся во всех презрительным взглядом, прищурив глаза. После чего сказал: – Заседание окончено, раз вопросов нет, так что открываем собрание. Итак, как вы понимаете, наша гимназия должна показывать отменные результаты и демонстрировать привлекательный образ. А у нас тут творится бардак. Да-да, бардак! Не надо отводить и закатывать глаза, Мария Петровна! Бар-дак! Вот, например, Федя Рыбаков. На него жалуются другие ученики, говорят, отвратно себя ведёт на ваших уроках. Вы учитель! Это звание вам не шутки. Сделайте что-нибудь с ним!

Мария Петровна, полная женщина лет пятидесяти, с поседевшими черными волосами, убранными в пучок, одетая в платье, которое было сшито из такого куска ткани, что хватило бы на десять рубах, давно потрепанное и выцветшее от времени, сконфуженно выдохнула.

– Ну, сделаем чего-нибудь… Мы люди подневольные.

– И поскорее! Гимназисты понимают только если объяснить быстро! Мой совет: поставьте на горох. Игорь Степанович не понаслышке знает об эффективности подобных методов воспитания. Кстати, Игорь Степанович, вопросик к Вам появился. Между учениками была драка на Вашем уроке. Я понимаю, всякое бывает, однако, извольте объясниться.

Географ покрутил ус и, смотря в окно, в котором было видно, как по старой сосне бегает белка от снарядов рогаток учеников, ответил:

– Это я сказал им драться. Один другого чёртом назвал. Вы понимаете, дело чести, очистить запятнанное клеветой имя! Надо прививать юнцам чувство справедливости. Это я вам скажу с уверенностью, ибо не зря говорят: «Береги платье снову, а честь смолоду». Нужно быть готовым вступить в дуэль и отстоять ценой жизни своё достоинство. Я считаю необходимым ввести возможность и обязанность устраивать дуэли меж гимназистами в случае конфликта, ибо это будет воспитанием поколения решительного, сильного, готового ответить за свои слова! Мы растим, извините, кого? Специалистов и солдат или дезертиров!?

– Я Вас, разумеется, понимаю, – сказал побагровевший от злости и конфуза Ежов, – но не перегибаете палку. Мы приличное и культурное место! Какие дуэли? А ежели травма, а ежели убьет? Идея, бесспорно, хорошая, но Вы сами прекрасно понимаете, что не для нас. Ваше военное прошлое оказывает славный эффект на поведение учеников, но покорнейше прошу впредь драки не устраивать.

– Ох, изнеженные и бедные люди, эти ученики! Вы их сейчас так бережете, а потом кто выйдет? Хорошо, только из своего благородия…

– Благодарю! Теперь к нашему новому коллеге. Константин Федорович, Вам всё здесь нравится? Понимаю, внешний вид гимназии может быть действительно потрепанный, но войдите в положение, мы в самом деле далеко от столицы, рука бюджета до нас едва дотягивается. И ведь Вы человек явно цивилизованный, должны знать, что важно не то, что снаружи, а то, что внутри. Приятнейшие учителя и умные ученики – наша гордость. Вы согласны?

Константин сидел на табуретке, давно занятый своими какими-то размышлениями, смотря в точку на стене, где трещины сходились интересным рисунком, напоминающим крест. Услышав своё имя, он вздрогнул и, растерявшись, от неожиданности просто кивнул.

– Отлично! Я и не сомневался в Вас, Константин Федорович! К чему это я… Вам будет поручено ответственное задание. Проведите пересчет всего оборудования в гимназии. Ну, чернильницы, стульчики, столы, бумага. Так, по мелочи. Я просто знаю, что только именно таким людям, как Вы, можно доверить столь важное задание, тем более это поможет Вам лучше освоится в гимназии. Буду ждать отчёта послезавтра, – быстро проговорил детектор, направляясь к выходу.

Капотько сразу же удивился, ибо не ожидал подобных поручений в первый же день. И тем более это задача явно не для учителя.

– Покорнейше прошу прощения… – робко и тихо сказал Константин, – а это разве не Ваша задача?

– Понимаю, но прошу Вас великодушно, войдите в мое положение. Я и так глаз не смыкаю. И дети у меня, и жена, понимаете? Я вижу, Вы человек с широкой душой, ну так проявите каплю сострадания! – Жалостливо говорил Ежов, покидая кабинет. – Совещание окончено, всем приятнейшего продолжения дня!

Учителя встали со своих мест и направились к дверям. Поднялся гам. Каждый говорил о своих планах на день: кто на бал, кто в театр, кто в церковь. И ведь все равно все они пересекутся где-нибудь в кабаке, ибо у одних все обнаружится закрытым, иные день приглашения перепутали, и с десяток других причин разделить бутылку водки с местными пьяницами. Хотя порой именно пьяницы кажутся самыми культурными людьми: как не сядешь слушать, так такие обороты русской речи услышишь, точно Пушкин или Лермонтов сидит пред тобой. И говорить ведь пьяница может без умолка и передышки, все льется и льется из него, как из бездонного ведра, а людям и нравится.