Даниил Сысоев – Бессмертные пороки (страница 3)

К Константину подошла Мария Петровна и положила полную руку на его тощее плечо.

– Константин Федорович, будьте добры заменить меня завтра на первом уроке, а то у моего брата сваты, сами понимаете, важнее только крещение да поминки. Вы же беспорно понимающий человек, войдите в положение.

– Конечно, понимаю Вас, – огорченный новым наказом, ответил Константин. Завтра у него могло бы быть всего два урока: третий и пятый, потому возможность помочь несомненно имеется, оттого и отказ казался сравним с предательством и обманом.

– Спасибо Вам огромное, Константин Федорович, в вечном долгу я у Вас.

Марина Петровна ушла. Константин ещё немного посмотрел в стену, осознавая своё печальное положение, и поспешил домой.

Уже на улице он развернулся к гимназии лицом и внимательнее рассмотрел своё новое рабочее место. К удивлению, со стороны выглядело всё даже прилично. Трещины были спрятаны за кустами и кронами дубов, а старые колонны разрисованы изображениями людей и животных в стиле Древней Греции. Благодаря этому их плачевное состояние смотрелось как особый архитектурный стиль, правда, не слишком органично вписывающийся в общую классику здания. Окна были целыми, пусть и грязными, и даже битая плитка была быстро заметена за угол дворником к приезду ревизора. А небольшая лестница была будто бы выполнена из тесаного камня, хотя с неё просто-напросто сняли всю керамику.

– Интересная красота… Подобно осмотру старой церквушки: непримечательная, поросшая, распущенная, а всё ещё есть в ней, в этой гимназии, своя красота… – Пробормотал Константин, но его не успевшую толком начаться фразу прервала ребятня, что подбежала к нему и начала пристрастно разглядывать, подобно собакам, встречающимся тебе посреди узкой улочки. Она не сразу бежит к тебе: для начала принюхается, потом подойдет ближе, ещё поглядит. Совсем развеселившись, дети, загибая измазанные чернилами, мелом и пылью пальцы, вслух считали заплатки на шинели Константина, но остановившись на пятнадцати, бросили это дело, после чего, словно девушки на ярмарке, запели:

– Поп, поп, дай ему в лоб! – забегали они вокруг. Константин улыбнулся и пошел дальше.

– В лоб не давай, а рубль отдай! А рубль не дашь – икону продашь! – продолжали задорные дети, видимо, не отличив новоиспеченного учителя от попа.

Капотько достал из кармана маленький кусочек почти съеденного пряника, купленного по пути в школу на рынке, и отдал мальчику с частушкой. Тот сразу же убежал в сторону гимназии, уведя за собой остальную детвору.

Дорога домой была долгой – ближе жить не позволяло денежное положение. Путь лежал через еловый лес, рынок, кабаки, доходные дома и бедные районы. Питейных заведений в городе было в таком изобилии, что даже школ, больниц, библиотек и церквей вместе взятых было меньше. Единственное, что могло соревноваться с ними в количестве, так это бани. Бань было на любой вкус и цвет, которое только может себе представить простой смертный. Составлялось впечатление, что жители этого города рождаются лишь для того, чтобы выпить, помыться и помереть. Проходя через рынок, Константин старался смотреть вниз – на мощеную камнем дорогу или вовсе закрыть глаза и погрузиться в мысли – лишь бы не чувствовать аромата свежей выпечки и вяленой рыбы. Было тяжело, поэтому он поклялся себе больше не ходить через рынок. К слову, здесь торговали не только едой, а всем, чем могли: кто игрушками и посудой из дерева, кто вязаной одежей, кто исхудалым скотом. Как ни странно, проституток тут не было. Хотя неудивительно, ведь будучи хоть сколько-то привлекательной молодой особой, можно было бы своим делом накопить себе на жилье в более лучшем месте. Бедные районы были похожи на заготовки дров, нежели на ряд домов. Гнилые доски лежали друг на друге, покосились от старости заборы и продырявились крыши. Вечно отворены входные двери: нечего там воровать. Константин зашёл в один из таких домов, поднялся по трухлявым и скрипящим от старости ступенькам на второй этаж и открыл дверь в свою комнату. Та была скверная, больше напоминала кладовую, нежели жильё. Лучи заходящего солнца могли просочиться лишь из маленького окошка, что было почти под потолком, оттого света оказывалось преступно мало. Хотя и окном назвать оным можно было только отчасти – больше напоминало дверцу в чумазую от сажи печь. У этого маленького отверстия в стене имелась дверца, которая зимой должна будет защищать от низкой тмпературы, но несмотря на это Константин все же боялся наступления зимы, ибо эта дверца вряд ли справиться с сильными морозами, и в подобном жилье будет уже не просто голодно, а ещё и холодно. Потолок был низкий, всего на пядь выше самого Капотько, да и из мебели молодому учителю досталось немного: сколоченный на скорую руку каким-то неумелым мастером стол, у которого все ножки были разного размера, отчего как-то пришлось потратить целый день, чтобы найти подходящие камни, теперь подпирающие его; под этим столом стояла старая ржавая кастрюля, незаметно взятая у купца на рынке – наверняка ведь хозяину она не сильно-то и нужна, ибо кастрюля была старой, без ручки, и в принципе очень нелицеприятной; табурет подобал тем, что стоят в гимназии и имеют гордое название «стулья»; кровать тоже была не королевской: скрипела даже от малейшего шевеления грудной клетки при дыхании.

– Ужас, какой ужас. Эта нищета доведет меня до греха. Я голодаю уже четвертый день. Господи, помоги и спаси душу мою, – Капотько глубоко вздохнул: – Я шел сюда преподавать, потому хоть дети внемлют пусть словам моим.

Константин присел на табуретку и обхватил голову руками. Взгляд его пробежался по местами продырявленным половицам и внезапно наткнулся на слегка помятый лист бумаги, который, судя по всему, Капотько обронил еще с утра во время спешных сборов на совещание в гимназию. Не сразу он припомнил, что это последнее написанное им письмо, адресованное единственной родной сестре. Они старались не терять связь друг с другом, нередко обмениваясь новостями из жизни, несмотря на долгую разлуку:

«Дорогой Костя,

Пишет тебе твоя сестра Наташа. Письмо получила и была очень и очень рада. Я ужасно скучаю по тебе и долго ждала, когда ты вернёшься с каторги. Когда узнала, что ты пойдешь работать в местную гимназию, была в восторге! С твоих малых лет я знала тебя как в крайней степени смышленого мальчика. Я помню, как теплыми вечерами, при свете луны, я читала тебе книги из семейной библиотеки, пока отец спит. Я помню, как ты всегда сидел рядом со мной, когда ко мне приходили учителя и обучался грамоте вместе со мной. И вот, теперь ты сам учитель. Я не сомневаюсь в том, что ты будешь прекрасным педагогом. Вот видишь – все налаживается, глядишь, и богатым станешь, и переедешь ты в Петербург, и все у тебя будет хорошо. Я это обещаю тебе, ведь ты чудный парень, которому уготована удивительная судьба.

У меня всё как обычно: муж пропадает целыми днями на работе, пока я по дому хлопотаю. Детей все никак завести не можем. К кому он нас только не водил: и к знахарке, и ко врачам – все бестолку. А это потому, что не по любви я за него вышла. Вот как оно бывает – сделаешь зло, оно и воротиться тебе.

Скоро буду поминать погибшую бабушку нашу с тобой. Помню, как она приходила к нам, как гладила меня по белокурым волосами, как целовала тебя в румяные щеки. Помню, как она рассказывала, как она во время обороны Севастополя в госпитале больных перевязывала, и как они ее любили и радовались, когда та приходила к ним. Помню, что однажды, поссорившись с нашим отцом, она пришла ко мне и шепнула, что ничего отцу она в наследство не даст, а получишь все это ты, Кость, как человек, по ее мнению, достойный этого. Перед смертью она все нажитое передала другу своему, чтобы он схоронил, а как ты к нему придёшь и попросишь свое наследство, так отдаст он его тебе. И много иных историй я от нее помню, хотя и навещала она нас крайне редко.

Напиши, как гимназия? Как люди? Как там в городе-то живётся? А то я все в селе, да в селе.

Целую тебя,

Твоя любимая сестра Наташа.»

«Вот чудеса бывают! Вот он! Вот он мой путь к счастью! Авдотья Петровна, неужто ли это Вы! Неужто ли в стенах гимназии преподавала моя бабушка. Неужто ли она оставила мне все свои пожитки! Ах, надо будет завтра же в гимназии разузнать о ней всё! Эх, моя бабушка из Севастополя, мой свет!» – Думал Константин, сияя от счастья. Он взял кусочек грифеля, который всегда носил с собой, и, сев за стол, понял, что ему не на чем писать. Тогда взглянул на письмо Наташи и небольшой кусочек чистой бумаги, на котором и решил оставить ответ.

«Любимая Наташа!

Пишу тебе уже как учитель гимназии! У меня все чудно, особенно поднялось настроение после прочтения твоего письма. Сегодня было заседание педагогов, и к нам наведывался ревизор.

Мне жаль, что так кратко, но писать, увы, больше не на чем. В гимназии заметил я портрет старушки, которую именуют Авдотьей Петровной Капотько, которая была важной персоной в этом заведении. Хотел бы узнать, не наша ли это бабушка может быть? Имя я ее, к глубочайшему стыду, запамятовал.

Прошу скорее тебя написать ответ. Уж разрывает меня нетерпение.

Твой дорогой брат».

Капотько закончил свое письмо и убрал грифель обратно. Глядя на исписанный оборот письма, Константин задумался о деньгах, необходимых на отправку. Он сунул руку в старую шинель, что все еще была на нем, но вместо того, чтобы обнаружить какой-нибудь случайно затерявшийся грош, только порвал очередную заплатку. Раздосадованный, но не отчаявшийся он полез обыскивать продырявленную молью скатерть, стол, каждую щелку между досками – быть может там затерялась какая монетка. Но, увы, ничего найти так и не удалось. Константин лишь почесал затылок: «Беда, большая беда! Даже лишних копеек на отправку письма нет. В гимназии бы у кого в долг найти… А чем же отдавать потом? Вот, как озолочусь, так и долг верну, так еще и сверху добавлю! Ах, перееду в Петербург! Обеды, ужины и танцы, квартира с видом на океан, а не на ту грязную лужу, что могу узреть я из окна ныне, а целый океан! Господь воздаст мне за страдания!». Капотько забылся настолько, что даже вечно гнетущее его чувство голода полностью пропало. По крайней мере, стало ощущаться не слишком уж сильно. В раздумьях уже мелькали балы и беседы о власти и поэзии с дворянами. Чувства и эмоции стали литься из краев, заставляя имитировать вальс в пределах своей крохотной каморки под аккомпанемент скрипящих половиц. Пытаясь не задеть стены, танцевал Константин в такт быстрой музыке, которую как-то случайно он услыхал и отложил в памяти именно для таких моментов. Дыхание сбилось, вынуждая окончить воображаемый бал. Переведя дух, Капотько свернулся калачиком на простыне в своей кровати и попытался уснуть, но яркий свет иллюзий дворца постоянно мешал ему. А вскоре голод дал о себе знать. Погружаясь в сладкую дремоту, обычно ему сразу же приходили будто живые видения теплого дома и большого кухонного стола, полного яств, к которому он постоянно тянулся, но каждый раз осознавал иллюзию и резко подскакивал на кровати. После пробуждения Константин долго бродил по своей комнатушке, порой смотря в окно, отгоняя навязчивые мысли. Иногда для этого заводил тихую песню, ибо если петь громко, то придут озлобленные соседи и, как говорят: «набьют морду этому соловью». В этот раз ему снились дворцы, дорогие одежи, прекрасные дамы, с которыми он проводил бессонные ночи в беседах о литературе, а после и об их красоте уже нежным шепотом…