Даниил Сысоев – Бессмертные пороки (страница 4)

Утро Константин встретил с огнем в глазах, который имеется лишь у вольных орлов, стремящихся поймать свою добычу. Он встал, накинул шинель, убрал в ещё не порванный карман письмо в конверте и стремительно вышел из дома. Спускаясь по лестнице, он мельком провел пальцами по старенькой древесине поручней и пренебрежительно кинул взгляд на них. Однако настроение снова быстро поднялось. Константин искренне и широко улыбался, смотря на яркое солнце. Брызги грязи пачкали его повидавшие многое штаны, но это было такой неважной мелочью сейчас, ведь он уже был окрылен идеей найти того, кто расскажет и подтвердит догадки об Авдотье Петровне. Хоть бегать истощавшему от голода телу было трудно, вынуждая делать частые остановки для передышки, Капотько все равно быстро продвигался к гимназии. Проложив свой путь через через рынок, вопреки всем обещаниям, он представлял себя непризнанным барином, потому как не всякая чернь может позволить себе насладиться запахом. Однако он пожалел о таком решении и надолго здесь не задержался, ибо смотреть на то, что не сможешь съесть, уже даже физически становилось больно. В голове отложились самые аппетитные куски вяленой рыбы и жареного ягненка, которые он обязательно купит, получив наследство. Зайдя в лес, Капотько сбавил шаг, наслаждаясь осенним, сосновым бором, свежим воздухом, наполняющим его забитые угольной пылью и табачным дымом улиц легкие. Сам Константин, к слову, не курил. Ему было просто не по карману покупать папироски. Даже на простые спички ему не хватало денег. Более того, он не хотел становится подобным тем краснолицым от пьянства мужикам, что в кабаках, развалившись на деревянных лавках, затянут папироску и начнут обсуждать всякий вздор, а после пропустят по рюмке и вновь закурят, и так по кругу идти и будет. «А жить-то когда, коли всю жизнь пьешь, да закуриваешь? На эти деньги же сытно поесть можно, а так всё до гроша на папиросы, да на водку… Скукота» – думал Костя, идя по вытоптанной сотнями маленьких ног учеников, бегущих в гимназию каждый день, дороге. Вот и замаячила зелёная стена фасада здания, казавшаяся бледнее в ярком свете солнца. Жухлая листва и хвоя хрустели и мялись под ботинками, а свежая начинала распускать нежнейший аромат, кой был похож на тот, что свойственен императорским садам или хотя бы богатым поместьям, где за деревьями тщательно ухаживают, обрезая их ветки, придавая им причудливые формы, наполняя двор свежестью хвойного бора. Вдруг откуда-то взявшаяся ребятня снова закружила вокруг Константина и начала его расспрашивать: кто он и что здесь будет делать. Любые незнакомые лица были в городке крайней редкостью, и порой даже учителя обращали внимание на Капотько, что неудивительно – он хоть и мелькнул пред ними всего пару раз за вчерашний день, но уже оброс горой самых различных слухов, начиная от того, что он тайный ревизор из Петербурга, заканчивая тем, что он ссыльный, что вернулся с каторги, ибо как подметил Игорь Степаныч после вчерашнего заседания пред иными учителями: «уж больно этот мальчонка похож на народника какого-нибудь!». У Константина ничего не спрашивали, ибо узнав ответ на интересующие учителей вопросы, у них не останется хоть сколько-то интересной темы для обсуждения.

Юные гимназисты дергали Константина за рукава шинели:

– Дядя, а Вы кто? – спрашивал испачканный пылью после игры в догонялки мальчик.

– Ваш новый учитель великорусского языка, – Константин достал оторванную заплатку шинели и, присев, протер лицо ученика.

– А что с Ириной Игнатьевной случилось?

– Уж старенькая стала, ушла она… В монастырь. – В словах его была неоспоримая правда, только ушла она туда ненадолго. Как отпели ее, так и вынесли, положили в землю сырую и прикопали. Товарищи по работе поднесли цветы, всплакнули, да и пошли за упокой пить. А там уже и кости ей перемыли, плюнув на ее могилу не раз за то, что старушка померла не в июле, а под сентябрь, из-за чего пришлось быстро замену ей искать. Больше и сильнее всех возмущался Ежов, ибо это его работенка. По правде говоря, ничего удивительного – дело святое для некоторых: сначала помянуть, а после и судить!

– Дай бог Вам здоровья! – сказал мальчонка и побежал дальше в гимназию, оставив Константина далеко позади. А Капотько торопиться и не хотелось. Словно домой идет после кутежа длинной июньской ночью к озлобленной супруге – тебя вроде и ждут, но идешь долго и не с большим желанием. Смотря на высокие кроны вечнозеленых деревьев, в коих желтогрудые синицы щебечут из своих аккуратно сплетенных гнезд, оглашая всему лесу приход осени, Костя задумался о похоронах. «Все люди – судьи, да каждому закон свой дан. И горе тому, кто будет против этой правды идти. Ежели человек простой, то судейство его бессмысленно и бессильно пред тобой, а вот будет человек важный какой-то – буть ты хоть трижды прав, а все равно осужденным и наказанным окажешься. И ведь когда послушаешь за что, то там не то что разжалованием, там казнью обойтись будет милосердно». Капотько был склонен часто погружался в свои мысли. Временами мог часами ходить по городу, задумавшись о чем-то, что простому прохожему покажется пустяком, а для него имевшим немалое значение.

Прибыв в гимназию и взбежав по каменным ступеням внутрь, он устремился в кабинет Марии Петровны. Дорогу ему преградили ученики, толпящиеся в и без того узеньких коридорах. Под их ногами поднимался такой стозвон от половиц, что без умолку скрипели и гудели под ногами учеников. Больший гам поднимали только сами дети со своими многоголосными разговорами, пытаясь перекричать друг друга, да так, что всего пару минут нахождения в этом чудовищном шуме, заставили голову Константина, привыкшего из шума только к пьяным вскрикам его соседей, раскалываться, словно его череп был ударником в церковном колоколе, и каждый очередной восклик был словно новый звон, что подбивал молодого учителя шустро выбираться из этого ужаса звуков в кабинет. Капотько пригрозил ученикам, чтобы те не заходили до звонка, и запер дверь. С облегчением выдохнув, Константин прошел внутрь, повесил шинель на учительский стул и принялся осматривать кабинет. Прискорбное, однако, зрелище: пожелтевшие от старости стекла, что кое-как стояли в прогнившей древесине и могли выпасть при одном неловком толчке, отчего детям строго-настрого воспрещалось приближаться к ним под угрозой исключения; покосившиеся парты; половицы, как и везде – старенькие, а одной в конце кабинета и не было вовсе, но это было не столь видно, ибо была она спрятана под большим шкафом с отваливающейся дверкой. В оном лежали книги, на многих из которых обложки были почти оторваны или испачканы чернилами. Открыв и пролистав старенькие учебники, Константин обнаружил преогромное количество «заметок», оставленных учениками: начиная от простых клякс, заканчивая разнообразными рисунками грифелем.

– Таким усам даже сам император может позавидовать! Несчастный Пифагор… – бубнил под нос Константин, листая страницы. Сколько поколений держали учебник в руках, можно понять по именам на полях: Костя, Петя, Вася, Федя, Ваня. Каждый считал своим долгом обозначиться на строчке под ненавистным уравнением и дописать, что он делал в этот момент. Иногда попадались переписки, в которых строчки отделялись уникальным почерком, что свидетельствовало о разных участниках этакой беседы:

«Привет как дела?»

«Харашо что делаешь?»

«Сижу, на птиц смотрю»

«Што за птицы?»

«Какие птицы, ирод, зима на улицэ!» – читал про себя Константин, но все-таки отложив занимательное чтиво обратно в шкафчик, подошел к учительскому столу.

– Да уж, вот ведь межпоколенные беседы… – Константин посмотрел на часы: – С минуты на минуту звонок будет.

Капотько пролистал журнал, стараясь запомнить фамилии учеников. На оценки он не смотрел – и желания не было, и времени. И вот, из коридора послышался звон большого колокольчика директора, объявляющий перемену и уроки каждый день. Размахивал колоколом Ежов с такой силой, что слышно было на всех этажах и в каждом коридоре. Дети гурьбой забежали в класс и расселись за парты: а тут уже наблюдалась закономерность. Высокие дети со злобной мордой, как у голодной дворовой собаки, будто ее еще нарочно раззадорили костью какого-нибудь теленка, сели за хорошие парты в конце кабинета. Не прошло и минуты со звонка, а они начали выдергивать гвозди своими руками, грубыми грязными от опилок и чернил ногтями. Мальчики, что были поспокойнее или послабее, садились за шаткие парты и стулья с отваливающейся спинкой. А совсем кроткие и хилые садились вперед, за покосившиеся, точно старый клён, парты, некоторые из которых придерживались поленом или, как говорят в гимназии – «Божьим словом и волей». Очень много чего на этой фразе держалось в этом заведении. Невольно даже еретик, завидев бы это, поверил в Творца, ибо без помощи свыше всё давно бы рухнуло.

Константин осмотрел вошедших ребят и, открыв учебник, обратился к мальчику, что сидел пред ним:

– Чему вас обучали?

– Уравнения, неизвестное… – Очень робко пробормотал невысокий мальчик с пухлыми щеками и растрепанными волосами.

– Ну, давайте решать уравнения. – Константин взял мел и начал писать на плохо вымытой доске несложную задачку для учеников. Закончив, положил маленький белый мел на стол и пролистал пожелтевшие от времени листы журнала. Подперев подбородок рукой, Константин устремил взгляд на середину списка и, выцепив первое попавшееся имя, поднял голову.