Даниил Сысоев – Бессмертные пороки (страница 1)
Бессмертные пороки
Даниил Дмитриевич Сысоев
© Даниил Дмитриевич Сысоев, 2025
ISBN 978-5-0068-0308-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Дело было в губернской гимназии, в небольшом городе Тронгзунда. Построена гимназия была давно, ещё при императоре Петре Великом. Являлась она довольно большой, в три этажа, по первости даже красивой: с изящными колоннами, словно привезенными напрямик из Древней Греции, с белыми, ровными стенами внутри, с высокими потолками придающими ощущение особого величия и демонстрирующими порядочный статус, а паркет, уложенный по-французски, добавлял изыска.
Сейчас же дело иное. Краска на стенах потрескалась от времени, а штукатурка начала спадать, да настолько активно, что местный дворник, старающийся изо всех сил поддерживать порядок в стареющей, не обновляемой ремонтом гимназии, то и дело подметал, а чище будто не становилось. Тот в конце концов так устал, что и перестал, занялся другим: через некоторое время под обломками поселились жучки, а в теплые времена даже забегали крысы, коих дворник и стал гнать метлами, крайне усердно ворча, однако день сего человека была столь огромной, что одна мысль о том, сколько времени придется потратить на уборку всего этого, что ненависть к гонению крыс тут же исчезала. Колонны, поставленные пару десятков лет назад, так же давали трещину, в щелях их даже завелся вьющийся плющ, давно зеленеющий и процветающий. В кладовой на первом этаже было выбито окно – ребятня после занятий игралась окаменевшей штукатуркой. Никто и не собирался исправлять ситуацию и вставлять новое – проверка ревизоров никогда не доходила в такую глубь гимназии. Нередко оконные рамы заклеивали газетами «Санкт-Петербургские ведомости», да и те вскоре рвались от дождя или же портились руками гимназистов: если у кого из обучающихся находился уголёк, то на этих газетах мельком появлялись начертанные изощрённые непристойные словца. Поэтому-то их и закупали огромными пачками – менять испорченные на свежие. Теми же газетами были оклеены и стены, и в них со временем появились дыры до того большого размера, что, чуть присмотревшись, можно было прочитать, что в России творится, где и кого армия государя одолела, какую реформу проводят и другие подобные новости. У директора в кабинете стояла целая груда такой макулатуры. Несомненно, можно было бы давно закупить стекла, привести в порядок гимназию и раздать всем учителям отличную премию, но почти наверняка этого не делали из-за глубокой уверенности в том, что стекла снова побьют, свежий ремонт превратят в такой, будто его там вовсе никогда и не было, а деньги пропьют в кабаках, оттого начальство посчитало необходимым хранить весь бюджет у себя «до лучших времен». Высокие стены, демонстрирующие гордое величие, имели честь увековечить имена не одного поколения обучающихся, начерченных на них кусочками угля. Конечно, их смывали, но порой надписи находились в столь отдаленных местах, что, я почти уверен, существовали послания бывших гимназистов, которые сейчас могут быть ровесниками педагогов. Просторные классные комнаты по началу были наполнены новенькими партами, устойчивыми стульями и гусиными перьями – всеми прелестями для лучшей учебы гимназистов. Первыми жертвами учеников-оборванцев стали пропавшие чернильницы и перья. После начали воровать и учителя в обход всякой нравственности, которую сами же и преподавали. Дальше, по непонятной мне причине, воровали гвозди из столов и стульев. Если приглядеться в оставшиеся отверстия, то можно заметить такие обширные и грубые дыры, по которым нетрудно сделать предположение, что на получение одного такого гвоздя уходили месяцы упорной работы пальцами гимназистов. С отсутствием гвоздей закономерно стали ломаться парты. Некоторые стулья превратились сначала в табуреты, а потом и вовсе рассыпались на составные части.
В одном из кабинетов, где трещины на стенах и дырки в полу были не столь заметны, происходило то ли совещание, то ли заседание педагогов. Насчитывалось около двадцати учителей, один директор и один ревизор, приехавший сюда из Петербурга проверить работу учебного заведения. Часто можно заметить именно таких ревизоров, как этот. Они невысоки, путешествуют в дорогих каретах, запряженных вороными лошадьми, вечно цокают и хмурят брови, приподняв голову и смотря на белый свет не то что с неким неуважением, а с полнейшим пренебрежением. По обычаю рядом с ними бегал чумазый мальчик, выполнявший роль прислуги, и всякие директора и управляющие очень смехотворно смотрятся на фоне этой прислуги, сгибаясь в три погибели: лишь бы выглядели не столь высокими при низкорослом ревизоре и в конце концов получить его одобрение. Очень забавно видеть, как слуги тихо выполняют свою работу, за которую им платят, а пытающиеся прельстить более высокопоставленному гостю начальники гораздо чаще занимаются самоуничижением и пресмыкаются ради желанной выгоды и расположения, внутреннего страха быть неугодным. Быть может просто напросто мы все рабы, и чем выше мы стоим на иерархической лестнице, тем больше сдавливается на нашей шее жестокая кабала. Вот и лица у находящихся в этой комнате очевидно выражали готовность обольстить жданного гостя, приехавшего в эту глушь оценить их малопорядочную работу. Помимо предшествующего описания, можно выделить и некоторую особенность во внешности ревизора: облысевшую голову прикрывал небольшой цилиндр, на носу были очки с оправой из серебра. Неплохо сидел дорогой сюртук, отделанный ниткой цвета золота и украшавшийся медалью, а из кармашка виднелся платок, чтобы вытирать пот со лба и лысой головы. Черные штаны вместе с туфлями на каблуке явно были куплены в Петербурге, где-нибудь в центре, лишь бы само превосходство казалось на пол пяди выше. В общем, весь его облик сразу выдавал статус и излишне самолюбивый характер. Выглядел ревизор как слишком важная особа, несмотря на то, что ревизоры должны и внешне, и нравом походить на обычный люд. Глядя на этот абсурд, возникала только улыбка, и непонятно – то ли насмешливая от нелепости, то ли печальная от осознания грехов человеческой натуры.
В кабинете собрались все учителя гимназии, почти каждый из которых был одет парадно, что являлось исключительной редкостью, ибо никто не хотел надевать хоть сколько-то красивую одежду, идя в это заведение: она очень быстро пачкалась и рвалась от торчащих гвоздей. По правде сказать, чрезвычайно выделялся Игорь Степанович, учитель географии. Он был в парадном черном мундире с желтыми рукавами и воротником, украшенными причудливыми узорами на манер народных. На груди блестели несколько медалей, повешенных несколько хаотично: крест слева, крест справа. Географ держал голову приподнято, сощурив широкие глаза. Человеком Игорь Степанович, с его же слов, являлся необычным – отставным ветераном крымской войны. По рассказам он решился отправиться работать в столь скверную гимназию, находящуюся где-то на краю губернии, по собственному волеизъявлению обучать юношей и девушек верности своей необъятной и отвергнутой Европой России. Быть может, он невероятно гордился своим приметным положением, а остальные же не имели никакого желания мешать ему чествовать себя – знали его недобрый характер. Даже ревизор был предупрежден о столь важной особе, как ветеран, кой не терпит всякой плохой или прерывающей некий транс славолюбия мысли. Был в комнате ещё один человек крайне приметный – молодой педагог Константин Капотько. Тот выглядел худощаво от долгого недоедания. Был он чуть выше среднего мужика ростом. Носил коротко остриженные каштановые волосы и усы-карандаш, а одет был в противоположность Игорю Степановичу: его черная шинель больше походила на церковный халат, только ещё и усеяна таким количеством самых различных заплаток, что глаза разбегались в попытке сосчитать их. Сапоги были разными, впрочем, на счастье Константина, они были очень похожи: черного цвета, с одинаковой высоты подошвой, потертые от времени – оттого их разный фасон немногим бросался в глаза. Выражение лица Константина отличалось наивным взглядом, имеющимся в этом помещении только у него: в них присутствовала капля жизни. Взгляд этот с интересом осматривал со своего дальнего места присутствующих и подмечал интересные черты, сразу же начиная размышлять о том, как надо будет общаться с окружающими: с кем стоит, а кого лучше обойти стороной. Неуставший пока взгляд обуславливается только недавним принятием на работу педагогом русского языка в эту гимназию. Капотько приехал в этот город устраиваться от безнадежности. Не в столицу же ехать – жизнь там материально слишком дорога. Косте будет недостижимой роскошью даже старая и пыльная каморка на окраине Петербурга, полная крыс и тараканов, которую обходят стороной бродяги и пьяницы, возвращающиеся по вечерам из кабаков с компанией единомышленников. Сейчас Константин проживает в подобной комнатке старого и покосившегося дома, только на окраине Тронгзунда, которую он снимает в доходном доме у купеческой семьи, что разбогатела непонятным образом то ли на облигациях, то ли на военном деле. Непонятно – ибо глава того семейства был важным подполковником в местной губернии. По обычаю солдат при таких высоких погонах, он был пренеприятнейшим человеком. Чуть слово ему не то скажешь, косо взглянешь на него – так сразу возмутится и поднимет крику: как же с ним так! С ним! С полковником такое обращение неподобающее! Оттого ещё поразительнее смотреть на жильцов его доходных домов: пьянь, да необразованная нищета. Хотя понять все это можно, ибо человек он хоть и был самолюбивым, но, как и почти любой гражданин, забывает все обиды пред лязгом монетки. И ежели ты платил исправно и хорошо, то подполковник этот был обходителен с тобой, как перепёлка со своим птенцом. А ежели как Константин, платил мало и порой не в срок, так вел он себя дерзко и борзо, аки яростный конь, и на дыбы вставал, и копытом топал, и пар из больших ноздрей пускал, и ничего Капотько сделать не мог – так и жил. Грустно, зато в комнатушке, а не на улице.