Даниил Светлов – Право на невозможное (страница 7)

Я думал о Насте.

О том, как она смотрела на меня, пытаясь решить, можно ли мне доверять.

О том, как легко она взяла меня за руку.

О том, как быстро в этом жесте исчез страх.

И о том, что, возможно, впервые за долгое время я сделал выбор не потому, что так было нужно.

А потому что не смог иначе.

И именно это пугало меня сильнее всего.

Потому что именно с таких вещей всё обычно и начинается.

Глава 2. Контора

1.1

Здание стояло там, где ему вроде бы и не место, с едва заметным сдвигом, который невозможно сразу определить словами, — из-за него казалось, что ты уже проходил мимо, хотя это было не так. Взгляд скользил по фасаду, не задерживаясь и не находя ни одной детали, за которую можно было бы зацепиться.

Светло-жёлтый фасад, выцветший и чуть потемневший от времени, повторял оттенки окружающих зданий настолько точно, что почти растворялся в них и становился частью привычной городской структуры. В этом районе, где Академия наук, университет и Кунсткамера задавали общий порядок, всё выглядело так, будто уже давно описано и разложено по полкам.

Именно поэтому Контора находилась здесь — не потому что это было удобно, а потому что её проще было не заметить.

Люди проходили мимо, не задерживая взгляда. Это не было случайностью. Чем меньше внимания, тем меньше вопросов, а вопросы здесь были лишними.

Я остановился у двери. Камеры видно не было, но это ничего не значило, потому что наблюдение в таких местах начиналось раньше, чем ты успевал его заметить. Я на секунду задержался, после чего открыл дверь и вошёл внутрь.

Город остался снаружи, не исчезнув, а просто потеряв значение. Шаги звучали глуше, чем должны были, — звук гас, не долетая до стен.

Через несколько шагов я почувствовал, как состояние становится более собранным. Среда работала как фильтр, убирая всё, что не относилось к делу.

Люди проходили мимо, не глядя друг на друга. Ни отчуждения, ни холодности — просто каждый был в своей работе и не нуждался в лишнем контакте.

В Конторе никто ничего не объяснял. Если ты здесь, значит уже понимаешь, что происходит и какое место в этом занимаешь.

Инспекторы работали в поле. Они занимались артефактами — находили их, отслеживали, изымали и иногда уничтожали. Сама операция занимала мало времени. Основная работа происходила до неё: наблюдение, сбор информации, проверка источников, установление контактов и выстраивание плана. На это уходили недели или месяцы, потому что ошибка могла стоить слишком дорого.

Я был старшим инспектором.

Сейчас у меня был период затишья. Последняя операция закончилась больше месяца назад, и это означало, что ближайшее время будет посвящено подготовке, а не выездам. Но затишье в Конторе — понятие относительное.

Моя закреплённая территория — Кунсткамера. Формально я числился при ней, идти до неё было несколько минут пешком, но в зону ответственности входило всё, что находилось рядом.

Частные коллекции оставались головной болью, но это был не мой уровень. Я работал с государственными объектами — там, где риск выше и контроль жёстче.

Тренировки проходили в подвале. Там же были комнаты медитации и портал для переходов — к нему допускали не всех. Я уже проходил этот этап и знал, что даже после сотни попыток переход остаётся риском.

Была и библиотека. Формально — обычная. На деле — доступ к тому, о чём не пишут в бумажных книгах.

Я прошёл дальше по коридору. Первым по пути был отдел дознания.

Здесь работали дознаватели.

Я замедлил шаг, услышав голос из приоткрытой двери, и невольно посмотрел внутрь. Мужчина сидел напротив двух сотрудников и держался слишком прямо, как будто это требовало от него усилия.

— Смотрите на меня, — сказал один из них.

Мужчина поднял взгляд.

— Повторите.

— Я ничего не видел.

— Ещё раз.

— Я ничего не видел.

На секунду показалось, что он сейчас скажет что-то другое.

Второй сотрудник сделал пометку.

— Хорошо. Теперь вспомните, как вы вышли из метро.

Мужчина моргнул, и это движение было чуть медленнее, чем должно было быть.

Я знал этот момент. Память в таких случаях не всегда стирали полностью. Иногда её просто выравнивали, убирая то, что не должно было остаться, и оставляя форму без содержания.

— Один? — спросил сотрудник.

— Один.

Сотрудник кивнул, как будто этого было достаточно.

Я отвернулся и пошёл дальше. Такие вещи здесь не обсуждались, но их невозможно было игнорировать.

Следом за отделом дознания начиналась зона силовых тренировок. Спортзал, маты, тренажёры, специальное оборудование для отработки захватов и защиты — всё просто, функционально, без лишнего блеска.

Не успел я пройти мимо, как навстречу вышел Витальевич. Массивный, с вечно недовольным лицом человека, который привык, что его слушаются. Он посмотрел на меня так, будто я опоздал на собственные похороны.

— Денис, — сказал он без приветствия. — Ты когда в последний раз был на тренировке?

Я промолчал. Потому что ответ ему был не нужен.

— Я смотрю твои показатели, — продолжал Витальевич. — Ты пропустил две атаки от инспекторов ниже рангом. На прошлой неделе. На спарринге. Ты вообще понимаешь, что это значит?

Понимал. Это значит, что я теряю форму. Что реакция уже не та.

— Что с тобой происходит? — спросил Витальевич уже тише.

Я не ответил. Я не ответил. Сжал кулак и разжал.

Он вздохнул, махнул рукой и ушёл в сторону тренажёров.

Я пошёл дальше, размышляя о том, насколько многозадачна Контора. У нас были десятки отделов, и каждый занимался своими вопросами, связанными с Иной реальностью — так это называли в официальных документах. В одном отделе работали только те, кто чувствовал аномалии за два квартала. В другом — те, кто умел разговаривать с теми, кого уже нет. Мы пересекались на совместных операциях — когда требовались силы разных отделов. И тогда в дело вступали доктора, инженеры, аналитики, экстрасенсы, боевые маги, ведьмы… Кого только не было. И не только люди. Но я был инспектором. Моя задача — поле.

Я знал, что такие же Конторы существовали по всей России и за рубежом. Мы сотрудничали, обменивались информацией. Была сеть, система. И чем больше я об этом думал, тем отчётливее понимал: кто-то это всё курировал. Кто-то наверху, кто видел картину целиком. Но кто именно — мне не было известно. Ответа на этот вопрос у меня не было.

Я прошёл ещё несколько шагов. Дальше был отдел развития тонких навыков. Эти комнаты располагались в самом конце коридора, там, где стены становились толще, а тишина — плотнее. Здесь не развивали мышцы и реакцию. Здесь учились слышать артефакты, чувствовать их присутствие, отличать ложный след от настоящего.

За мной была закреплена моя собственная комната. Привилегия старшего инспектора — личное пространство, куда никто не заходит без приглашения. Я повернул ручку и вошёл.

Внутри всё было так, как я оставил в прошлый раз. Посередине — коврик для медитации, простой, вытертый на сгибах. На низком столике — несколько предметов. Слева — засохшая ветка полыни, которую Глеб принёс откуда-то из степи и сказал: «Понюхай, когда мысли путаются. Помогает». Я тогда усмехнулся. Теперь не усмехаюсь.

На стене — фотография. Я, Глеб и Ирина. Мы стоим на фоне какого-то заброшенного здания, все трое в полевой форме, уставшие, но довольные. Трудное задание. Дома этот снимок нельзя было хранить. Здесь — можно.

Я сел на коврик, закрыл глаза, попытался выровнять дыхание.

Ничего не получалось.

Мысли возвращались. Не к операции. К Глебу.

Он ушёл несколько лет назад. После одной операции — казалось бы, заурядной, ничего не предвещающей. А потом просто подал рапорт. Не объяснил ничего. Не попрощался.

Сначала мы ещё поддерживали отношения. Он согласился консультировать, отвечал на вопросы, иногда звонил сам. Голос у него тогда был ещё спокойный, без той жёсткости, что появилась позже. Я думал — отойдёт человек, перегорел, бывает.

Но потом, как это обычно бывает, звонки стали реже. А голос — другим. Отстранённым. Критичным. Он говорил о Конторе так, будто смотрел на неё со стороны и видел то, чего мы не замечали. Каждый его совет становился короче, каждое замечание — острее. В нём появилось что-то, чего я раньше не слышал: недовольство, граничащее с презрением.