Даниил Светлов – Право на невозможное (страница 6)

«Мы хранители... или тюремщики?»

Я тогда не понял.

Мне казалось, что он просто устал. Что это — обычное сомнение, которое приходит ко всем, кто слишком долго делает одно и то же.

Теперь я впервые подумал, что, возможно, он видел дальше, чем я.

Я открыл глаза.

На секунду показалось, что за спиной кто-то стоит.

Я обернулся.

Никого.

Город вокруг жил своей жизнью. Машины проезжали, люди шли, разговаривали, смеялись, и никто из них не знал, что иногда реальность может треснуть в одном месте — и этого будет достаточно, чтобы все остальное перестало иметь значение.

Я посмотрел на Ловец.

Почти сразу — еле заметно — в глубине отозвалось то же ощущение, что в вагоне.

Слабое.

Как след.

Я прекрасно знал, что должен сделать.

Сообщить. Зафиксировать. Передать.

Все по протоколу.

Контора разберется. Всегда разбирается.

Люди вроде Насти попадут под наблюдение, под допросы, под чистку памяти — аккуратную, выверенную, но никогда не проходящую бесследно.

А такие, как Андрей, — если вообще попадут в поле зрения — просто станут еще одной строкой в отчете.

И все останется так, как было.

Под контролем.

Я стоял, глядя на темную воду, и вдруг ясно понял, что именно в этом меня всегда смущало.

Контроль.

Не сам по себе — а его цена.

Я открыл ладонь. Ловец лежал спокойно, как будто ждал.

И я вдруг понял, что этот выбор был сделан не сейчас.

Он начался тогда, на крыше, когда Глеб сказал мне сосредоточиться — и я впервые почувствовал, что от наших решений зависит больше, чем кажется.

И что не все из них можно потом исправить.

Я медленно вдохнул.

И впервые за долгое время сделал выбор, который нельзя было объяснить ни инструкцией, ни приказом.

И именно поэтому он оказался таким простым.

И таким неправильным.

1.4

Смоленское кладбище встретило меня тишиной, в которой было что-то плотное и почти осязаемое, как будто сама земля здесь дышала медленнее, чем в остальном городе.

Я шел по узким дорожкам, мимо старых плит и покосившихся крестов, пока не нашел место, куда почти не доходят люди. Здесь было спокойно.

Я опустился на корточки, отодвинул камень и спрятал Ловец в щель под плитой. На секунду задержал руку.

— Прости, — тихо сказал я. Не знаю кому.

Потом сосредоточился, выровнял дыхание и привязал предмет к месту, к этому куску земли, к образу человека, который когда-то лежал под этой плитой.

Мертвым Ловцы не опасны. Мертвые не видят снов.

На мгновение показалось, что под пальцами что-то отозвалось.

Едва заметно.

Я замер.

И тут же отпустило.

Когда я выпрямился, я поймал себя на мысли, что все сделал правильно.

И в то же время — нет.

Где-то глубоко внутри оставалось ощущение, что это решение еще вернется ко мне. Как возвращается все, что не было доведено до конца, просто потому, что ты решил не смотреть в ту сторону.

Как будто я не уничтожил проблему, а просто отложил ее, переложив на место, где она не будет мешать прямо сейчас.

Передал самому себе.

Только чуть позже.

Я вышел с кладбища уже в сумерках и поехал домой, чувствуя усталость, которая приходит не от физической работы, а от выбора, за который рано или поздно придется платить.

Когда я открыл дверь, Василиса уже ждала.

Она радостно подпрыгнула, почти не касаясь пола, и сразу уткнулась носом в мою руку, как будто проверяя, все ли со мной в порядке, не изменилось ли что-то за время моего отсутствия.

Со стороны она выглядела так, как и должна выглядеть — маленькая белая мальтийская болонка, почти игрушечная, с мягкой шерстью и темными, внимательными глазами, в которых слишком много понимания для обычной собаки.

Люди обычно умилялись, когда видели ее на улице, и редко задумывались о том, что за этой аккуратной, почти декоративной внешностью скрывается нечто иное — не злое, нет, но и не до конца принадлежащее привычному миру.

Я провел ладонью по её шерсти, чувствуя, как под этой мягкостью скрывается напряжённая, собранная энергия, всегда готовая проснуться, если потребуется.

Пальцы скользнули выше — к ошейнику.

Фиксатор формы был на месте.

Я на секунду задержался.

Потом убрал руку.

Сначала я насыпал ей корм, и она, убедившись, что все на месте, принялась за еду с деловой сосредоточенностью.

Потом мы вышли на короткую прогулку — привычный круг, без спешки, как будто нужно было просто отметить, что день завершен.

В такие моменты я ловил себя на мысли, что она чувствует больше, чем показывает.

И, возможно, понимает обо мне то, что я сам стараюсь не замечать.

Я впервые за день позволил себе выдохнуть.

Но даже в этот момент я думал не о работе.