Даниил Светлов – Право на невозможное (страница 8)

А потом общение просто оборвалось. Без ссоры, без последнего разговора. Просто пауза, которую никто не захотел прервать.

Теперь от него — только СМС на день рождения. Короткое: «С днём варенья». Без знаков препинания, без вопросов. Я знал, что оно означает: «Я жив. Всё в порядке. Не ищи меня».

Где он теперь, чем занимается — никто не знал. В Конторе о нём старались не говорить.

Но я помнил. И эта комната помнила.

Он тоже сидел здесь когда-то. На этом же коврике.

Я открыл глаза. Медитация не ладилась. Вместо тишины в голове был шум.

1.2

Я вернулся в свой кабинет и сел за свой столик. Передо мной уже был открыт файл отчёта, и курсор спокойно мигал в пустом поле.

Я смотрел на него чуть дольше, чем обычно, потому что прекрасно знал, что должен написать, и точно так же знал, чего писать не буду.

Формулировка появилась почти автоматически.

Признаки артефактной активности не обнаружены. Ситуация классифицирована как ложная тревога.

Я перечитал текст, не меняя ни слова, и сохранил файл.

И вдруг поймал себя на мысли, что проверяю не текст — а себя.

На секунду интерфейс завис.

Это длилось меньше мгновения.

Но достаточно, чтобы я успел представить, какой именно вопрос он задаст. Система сейчас запросит проверку — поднимет лог, сопоставит сигналы, задаст лишний вопрос.

И если запрос уйдёт дальше — назад дороги уже не будет.

Курсор дёрнулся и вернулся к обычному ритму.

Никаких запросов не последовало.

Я не написал её имя.

И в этот момент особенно ясно понял: если система и ошибается, то только тогда, когда ты даёшь ей для этого повод.

— Денис, — Горелов заглянул в кабинет без стука.

Я поднял голову. Он выглядел уставшим и злым — больше обычного.

— Морозова звонила. Спрашивала про тебя. Лично.

Я поднял бровь, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало.

— Что ты ей сказал?

— Что ты лучший инспектор по артефактам. — Он помолчал, глядя мне прямо в глаза. — И что Глеба ты не видел.

Тишина стала плотнее.

— Надеюсь, я не соврал, — добавил Горелов.

Я не ответил. Он постоял ещё секунду, потом вышел так же внезапно, как и появился.

Дверь закрылась.

Я снова посмотрел на экран. Курсор мигал. Отчёт был сохранён.

В такие моменты память работает странно.

Она не возвращает важное.

Она возвращает к решению, которое всё изменило.

1.3

Тогда тоже всё было просто. Тёмное помещение, запах сырости и крови, человек, которого нужно было вытащить, и артефакт, который нельзя было использовать без последствий.

Я знал это, как и знал, что другого выхода нет.

Я использовал его.

В тот момент мне казалось, что я полностью контролирую ситуацию, что понимаю, что делаю, что плачу ровно ту цену, которую готов заплатить.

Я спас его.

Но что-то осталось там, в той комнате, вместе с этим решением. С тех пор каждый раз, когда я касался силы, я чувствовал, как она проходит сквозь меня чуть иначе. Как будто что-то внутри стало тоньше, слабее, менее устойчивым.

Я никому об этом не сказал.

Контроль — единственное, что у меня оставалось.

Если начать сомневаться, если допустить мысль, что ты уже не тот, кем был, — система выбрасывает тебя быстрее, чем ты успеваешь это осознать. А я не собирался становиться одним из тех, кто однажды просто перестаёт быть нужным. Даже если для этого приходилось делать вид, что ничего не меняется.

1.4

Картинка распалась так же резко, как и возникла.

Я снова смотрел на экран.

Курсор продолжал мигать.

После операций наступало затишье. Со стороны могло показаться, что Контора почти не работает, но это было не так: меньше выездов — больше подготовки, наблюдения и анализа.

Артефакты встречались редко, поэтому за ними охотились долго и аккуратно. Сама операция занимала мало времени, основная нагрузка приходилась на подготовительный этап — там решалось, будет ли шанс обойтись без ошибки.

В такие периоды у инспектора оставалась рутинная часть: проверка объектов, наблюдение за контактами, тренировки, разбор прошлых операций. Плюс работа с материалами — без обновления знаний в этой системе долго не держались.

Информация в Конторе была собрана и упорядочена: каталоги, базы данных, внутренние поисковые системы. Была и международная сеть Контор, где обмен информацией происходил без лишних условий, если речь шла о серьёзных вещах.

Этого было достаточно, чтобы не выходить из здания.

Но я вышел.

У Конторы не было своей библиотеки. Мы пользовались спецотделом в библиотеке Академии наук — путь туда занимал несколько минут пешком. Эти пятьсот метров работали как переход: от закрытой среды, где всё подчинено задаче, к обычному городу, который жил по своим правилам.

Я прошёл мимо корпусов исторического факультета. Студенты обсуждали лекции, спорили, курили, торопились. Этот поток всегда выглядел одинаково и служил фоном, на котором легче всего не думать о том, чем занимаешься на самом деле.

Спецотдел находился в стороне от основных залов. Если не знать, куда идти, его можно было не заметить: никаких вывесок, указателей. Обычная дверь, за которой собиралась информация о том, что в обычном мире не принято считать реальным.

Внутри всё выглядело иначе. Не было суеты, разговоры звучали тише — пространство не поощряло лишние слова. Стеллажи, каталоги, папки, редкие издания и копии старых текстов создавали ощущение не архива, а рабочей среды, где информация постоянно дополняется.

Здесь работали «библиотекари». Так их называли в Конторе. Они не выходили в поле, но знали об этом мире больше любого инспектора — через них проходило всё: отчёты, источники, переводы, классификации.

Я приходил сюда не за фактами — факты можно было найти в базе. Я приходил за тем, как их связать.

И шёл к нему.

Дядя Слава сидел за столом, как обычно. Перед ним лежала раскрытая книга, но он не читал.

— Ты меня совсем не слушаешь, Денис, — сказал он, не поднимая взгляда.

Я сел напротив.