Даниил Светлов – Право на невозможное (страница 1)

Даниил Светлов

Право на невозможное

Право на невозможное

Даниил Светлов

Пролог

Двадцать лет назад.

Дождь в Питере всегда разный — и никогда просто дождь. Летом он почти невесомый: выходишь без зонта, а через десять минут уже промок до нитки. Осенью — злой, хлесткий, сбивает листья и заставляет прятать лицо в воротник. Зимой — мерзкая морось, пробирающая до костей.

Но в тот вечер он был другим. Тяжелый, обреченный, словно город решил смыть с себя всё лишнее. Фонари на набережной горели тускло, их свет дробился в лужах, и асфальт казался больным желтым огнем.

Я стоял на крыше заброшенного здания на Петроградской стороне и смотрел вниз. Я уже один раз стоял так же — перед заданием, которое провалил. Тогда всё тоже казалось простым. Ветер трепал куртку, бил в лицо холодными каплями, но я не замечал. Город, знакомый с детства, расплывался передо мной — становился чужим.

— Сосредоточься, — голос Глеба прозвучал справа, глухо, почти неразборчиво из-за шума дождя. — Город никуда не денется. А мы — можем.

Я повернул голову. Глеб стоял в двух шагах, прислонившись к кирпичной трубе. Его лицо скрывал капюшон, но я знал, что он улыбается. Глеб всегда улыбался перед выходом. Он говорил, что страх и веселье — это одно и то же, просто разные стороны одной монеты.

— Я готов, — сказал я.

И сам услышал, как это звучит — как чужие слова.

Если бы он сейчас сказал «иди домой» — я бы ушёл.

И ненавидел бы себя за это всю жизнь.

Глеб шагнул вперед, оказался рядом, положил тяжелую руку мне на плечо. Я чувствовал его силу — не физическую, другую, ту, которая делала его лучшим инспектором своего поколения. Я чувствовал ее как ток, как легкое покалывание в позвоночнике, как будто рядом находился не человек, а источник энергии, который вот-вот прорвется наружу.

— Смотри, — Глеб кивнул вниз, на здание напротив. — Видишь?

Я проследил за его взглядом. Напротив, через дорогу, стоял старый доходный дом. В обычной жизни он ничем не отличался от сотен других питерских домов: облупившаяся штукатурка, грязные окна, арка, ведущая во двор-колодец. Но сейчас, в свете фонарей, под косым дождем, он казался другим — живым.

Из окон третьего этажа не горел свет, но я видел, как шевелятся шторы. Не от ветра — в ту ночь окна были закрыты, стекла дрожали мелкой дрожью, как будто кто-то бился изнутри. И воздух вокруг дома был густым, тягучим, как кисель, который кто-то уже начал мешать — и не остановился.

— Третий уровень, — сказал Глеб. — Не меньше. Они нарабатывали его полгода, может, больше. Артефакт где-то внутри, в подвале. Их четверо. Может, пятеро. Один из них — тот, кто умеет с ним работать.

— Сектанты?

— Хуже. Бывшие наши — и они помнят, как мы работаем.

Я резко повернулся к нему. Глеб наконец скинул капюшон, и я увидел его лицо: спокойное, почти безмятежное, с легкой щетиной и глазами, которые в темноте казались черными провалами.

— Перебежчики, — сказал Глеб. — Ушли два года назад. Считали, что Контора слишком мягко обращается с артефактами. Хотели использовать их по-настоящему. Власть, деньги, контроль — всё, как обычно.

— И что с ними стало?

— Один из них сдох, когда артефакт сжег ему мозг. Еще двое — в розыске. Двое — здесь. Они нашли какую-то древнюю штуку где-то на севере, притащили сюда, теперь пытаются ее активировать. Если у них получится — весь квартал может уйти под землю.

Глеб говорил это так, как будто обсуждал погоду. Без надрыва, без пафоса. Я смотрел на него и не мог понять, как можно быть таким спокойным, когда где-то там, в ста метрах от нас, люди играют с силой, которая может уничтожить нас всех — или он просто уже всё для себя решил.

— Почему мы не взяли группу захвата? — спросил я.

— Потому что начальство решило, что двое справятся. — Глеб усмехнулся. — А еще потому, что если мы придем сюда с десятком стволов, они успеют активировать артефакт раньше, чем мы войдем. Нам нужно тихо. Быстро. И без свидетелей.

Он вытащил из-за спины небольшой сверток, развернул ткань. Я увидел нож. Не тот, которым режут хлеб, и не тот, который носят в кармане. Это был атам — ритуальный нож с изогнутым лезвием и рукоятью из почерневшего серебра. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд.

— Артефакт? — спросил я.

— Второй уровень. — Глеб повертел нож в руках. — Режет пространство, как масло. И не только его — он отрезает варианты, оставляя только один, тот, который ты выбрал. Им открывали порталы еще в шестнадцатом веке. Сейчас он мой. Взял у дяди Славы под расписку.

— А мне?

— А тебе, — Глеб вытащил из кармана маленький керамбит, протянул мне, — вот. Тоже неплохая штука. Не артефакт, но сойдет.

Я взял нож, взвесил на ладони. Керамбит был легким, почти невесомым, но лезвие казалось живым, оно пульсировало в такт моему сердцу.

— Правила, — сказал Глеб, и его голос изменился. Стал жестче, холоднее. — Первое: ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов. Второе: если что-то пойдет не так — уходишь. Не пытаешься меня спасти, не геройствуешь. Уходишь и вызываешь подкрепление. Третье: не чувствуешь ничего. Ты — инструмент, и инструмент не имеет права сомневаться в руке, которая его держит.

— Я понял, — сказал я.

— Нет, не понял. — Глеб шагнул ко мне, взял за плечи, заглянул в глаза. — Ты сейчас дрожишь. Не от холода. Ты боишься. И это правильно. Но когда мы войдем туда, страха не должно быть. Он тебя убьет. Не они — он сам. Ты понял?

Я кивнул — слишком быстро, как будто пытался убедить в этом не его, а себя.

Сердце колотилось в горле — точно так же, как перед тем заданием, которое я провалил. Я попытался выровнять дыхание — как учили.

Не помогло.

Тогда я сделал то, что не входило ни в один протокол — просто заставил себя не двигаться, пока дрожь не стала слабее.

— Так лучше, — сказал Глеб, отпуская меня. — Пошли.

Мы спустились по пожарной лестнице, перемахнули через забор, оказались во дворе. Здесь, между стен, дождь казался еще сильнее. Он барабанил по жестяным козырькам, стекал по водосточным трубам, собирался в лужи, в которых отражалось мутное небо.

Глеб двигался бесшумно. Я старался не отставать, но каждое мое движение казалось мне громким, неуклюжим. Я чувствовал, как подошвы скользят по мокрому асфальту, как куртка хрустит от воды, сердце колотится где-то в горле.

У черного входа Глеб остановился, приложил палец к губам. Я замер. Сквозь шум дождя я услышал голоса. Двое. Мужские. Они спорили о чем-то, перебивали друг друга, потом один сказал: «Оставь, все равно никто не придет». Второй ответил: «Ты не знаешь Глеба. Он везде приходит».

Глеб улыбнулся. В свете фонаря, пробивавшемся из-за угла, его улыбка была хищной, почти звериной. Он поднял руку, показал мне: жди. Затем шагнул к двери.

Дальше всё произошло за секунды. Глеб дернул дверь на себя, вошел внутрь, и я услышал два глухих удара, потом хруст, потом тишину. Я подбежал к дверному проему и заглянул. В коридоре, на грязном бетонном полу, лежали двое. Один был без сознания, второй хрипел, пытаясь приподняться, но Глеб уже стоял над ним, прижимая его голову к полу.

— Где остальные? — спросил Глеб.

— В подвале, — прохрипел тот. — Они знают. Они ждут.

— Ждут? — Глеб нажал сильнее. — Ждут кого?

— Тебя, — человек закашлялся, изо рта показалась кровь. — Он сказал, что ты придешь. Он хочет тебя видеть.

— Кто?

— Лидер. Он знает тебя. Он... он был с тобой.

Глеб замер. Я видел, как его рука дрогнула, как на лице появилось выражение, которого я раньше не замечал, и впервые понял, что он может не справиться — боль это была или удивление, я не мог разобрать.

— Кто? — повторил Глеб, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Назови имя.

— Шухов, — прошептал человек. — Леонид Шухов.

Глеб выпрямился. Человек остался лежать на полу, не двигаясь. Глеб стоял над ним, смотрел в темноту коридора, и я вдруг понял: сейчас мой наставник не здесь. Он где-то далеко, в своих воспоминаниях, в той жизни, которая была до Конторы, до всего.

— Шухов, — повторил Глеб, как будто пробуя имя на вкус. — Леня Шухов. Тот, кто ушел два года назад.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Знал. — Глеб обернулся. В его глазах не было страха. Там была тоска. — Когда-то мы были... не друзьями. Но он был лучшим. После меня.

— После вас?

— После того, как меня сделали старшим, он не простил. Считал, что это место его. — Глеб усмехнулся. — Может, он и прав. Может, если бы он был на моем месте, Ира была бы жива.

Я не знал, что ответить. Я слышал эту историю — жена Глеба погибла в теракте пять лет назад. Говорили, что Контора могла предотвратить взрыв, но не стала — слишком сложные политические договоренности. Глеб после этого замкнулся, стал жестче, но его работа стала лучше. Намного лучше.

— Пошли, — сказал Глеб. — Хватит болтать.

Мы двинулись по коридору. Здесь пахло сыростью, плесенью, и еще чем-то сладковатым, приторным, от чего мне захотелось зажать нос. Артефакты, понял я. Они уже работают. Воздух вибрировал, стены дрожали, и мне казалось, что я иду не по бетонному полу, а по чему-то живому, пористому, дышащему.