Даниил Светлов – Инспектор артефактов (страница 9)

Мужчина повернулся к девочке рядом и что-то ей сказал — спокойно. Я не сразу понял, куда он смотрит.Я хотел ответить, но осёкся. Настя больше не смотрела на манеж — её взгляд был устремлён в первый ряд. Я проследил. Там сидел мужчина. Сидел слишком прямо, в костюме. Настя смотрела на него, не моргая; губы сжаты, пальцы вцепились в подлокотник. — Он следит за нами. — Да нет. Не следит. — Только что смотрел. Я посмотрел на него ещё раз. Ничего. Обычный.

Настя не моргала. Пальцы всё ещё сжимали подлокотник.

— Кто это? — тихо спросил я.

— Не знаю, — так же тихо сказала она. — Но это не он.

— В смысле?

Она чуть покачала головой, как будто сама не могла объяснить.

— Просто… не он.

Мужчина снова повернулся — уже к манежу. Всё выглядело нормально. Слишком нормально. Настя отвела взгляд, но плечи так и не расслабились.

После антракта я машинально посмотрел в первый ряд. Их не было. Кресла остались пустыми.

Я отвернулся.

И только через несколько секунд понял, что взгляд снова возвращается к этим креслам.

До конца представления я больше не смотрел на манеж.

Я поймал себя на том, что думаю о Ловце. Хотя он здесь вообще ни при чём.

Или я просто надеюсь, что ни при чём.

1.3

Я всё ещё опасался приводить её по-настоящему, отделывался общими фразами про музей и «нетрадиционные исследования». Настя не верила, но ждала.Мы начали встречаться. Сначала — всегда у неё, в маленькой однушке в Мурино. Далеко ехать, но мне было легко. Иногда мы встречались на Приморской и после прогулок на заливе ненадолго заходили ко мне.

В один из вечеров, после ужина — она накормила меня своей знаменитой фунчозой, и это было божественно, — Настя вдруг сказала:

— Хочешь, покажу, что я рисую?

Я кивнул. Она достала папку. Натюрморты, пейзажи, детские портреты — аккуратные, живые, с правильным светом. Талант бросался в глаза.

А потом, со дна папки, Настя вынула три листа, обёрнутых в кальку.

— Это… — она замялась. — Это другое. Я не знаю, откуда они.

Она сняла кальку с первого листа.

Первый рисунок ударил сразу. Человек на коленях в луже, вокруг искорёженное здание, трещины на асфальте. Он смотрел прямо на меня. Моё лицо. Петроградская сторона, двадцать лет назад.

Я отдёрнул руку, как будто лист мог обжечь. Я этого не рассказывал. Даже себе. Дыхание перехватило.

— Откуда это? — голос прозвучал жёстче, чем я хотел.

— Не знаю, — испуганно сказала Настя. — Они просто… пришли. Во сне. Я проснулась — а они уже лежали на столе. Я никогда не рисовала такого. Денис… это же не нормально, да?

Я не сразу нашёл, что ответить.

Она сняла кальку со второго листа. Второй я понял не сразу. Тёмная комната, на столе Ловец снов — детали прорисованы до мелочей. Над ним тень. Не человек — форма с топором.

Я перевёл взгляд, но через секунду вернулся обратно, как будто не имел права не досмотреть. Медленно положил лист рядом с первым. Некоторое время мы молчали.

— Есть ещё? — спросил я.

Настя кивнула и только потом достала третий. Она держала его чуть дольше, чем остальные, прежде чем убрать кальку.

Третий рисунок. Пространство без стен и пола — один разрыв. В центре фигура, руки раскинуты, будто её тянет в разные стороны. Линии вокруг ломаются, как стекло, и чем дальше, тем меньше остаётся самой фигуры, словно она удерживает что-то ценой себя.

Я не сразу понял, что именно не так, а потом понял: это ещё не произошло.

Я смотрел на рисунок дольше остальных.

— Это тоже из сна?

— Да, — тихо сказала Настя. — Самый последний.

Я кивнул, но не отвёл взгляд. Почему-то именно от него стало холодно.

Я медленно положил листы на стол.

— Настя, — сказал я тихо, — Ловец не просто мучил тебя. Он тебя не отпустил.

— Что значит «не отпустил»? — её голос дрожал.

И это хуже.— Это уже работает через тебя, — сказал я. — Просто раньше это было… тише. Настя побледнела.

— Я не хочу этого уметь.

— Я знаю.

Она сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Посмотрела на меня и вдруг спросила:

— Денис, а ты знаешь, почему я пошла в учителя рисования?

Я покачал головой.

— Потому что дети не врут, — сказала Настя. — Они могут нарисовать чёрное солнце или фиолетовую траву, и это не будет ошибкой. Это будет правдой. А потом они вырастают и начинают бояться неправильных линий. Я учу их не бояться.

Она замолчала на секунду.

— А сама боюсь. Своих рисунков. Потому что они — правильные.

И это самое страшное.

Голос Насти дрогнул.

— Мне было восемь. Мы гостили у бабушки в деревне. У неё случился приступ… сердце. Она упала на пол и прошептала: «Настя, позови кого-нибудь».

Она сглотнула.

— А я… я просто стояла и смотрела. Не могла кричать. Испугалась.

И она умерла у меня на глазах.

Комната стала тихой.

— С тех пор я стараюсь быть полезной, — тихо сказала Настя. — Не могу пройти мимо, если кому-то нужна помощь. Особенно если он молчит.

Она теребила край рукава.

— Молчаливые — самые страшные. Они не попросят, пока не станет поздно.

1.4

Следующие две недели я начал отстраняться.

Сначала почти незаметно: отвечал на звонки короче, позже — не сразу; на встречи — «сегодня не смогу», «завал», «потом». Настя не давила, но в её молчании сквозила обида.

Я пытался убедить себя: делаю это ради неё. Чем меньше она будет знать о моей настоящей жизни, тем дальше от артефактов, от Конторы, от всего того дерьма, которое рано или поздно убивает всех, кто подходит слишком близко.

Но правда была проще и страшнее.

Я боялся. Не за неё — за себя.