Даниил Старчуков – Уроки французского (страница 10)

– Секретный ингредиент, – она загадочно улыбнулась. – Мой отец оставил на кухне протеиновый порошок, и я подумала – почему бы не добавить его вместо муки? Получилось даже лучше, чем я ожидала.

Мы устроились на кровати, погружаясь в мягкие подушки, как в облако. Я натянул шерстяное покрывало до самых плеч, и Мадлен с довольным вздохом прижалась ко мне боком – будто так было заведено всегда. Экран вспыхнул голубоватым светом, и перед нами развернулся дождливый Париж, где в каждом переулке таилась загадка.

– О, начинается! – прошептала Мадлен, хватая меня за рукав, когда на экране появилась главная героиня. Её пальцы не отпускали ткань моего свитера, даже когда она потянулась за очередной порцией фондю.

Мы следили, как детектив бродит по мостовым Монмартра, а тени прошлого буквально витали в воздухе. Мадлен комментировала каждую сцену:

– Смотри, это же тот самый книжный магазин с набережной Сены! – её ноготь стукнул по ложке.

Я кивнул, хотя в тот момент думал вовсе не о Париже, а о том, как её ноги под покрывалом случайно задели мою голень. Она, кажется, заметила это – но не отодвинулась.

К третьей серии её голос стал тише, а смех – более сонным. Когда детектив на экране нашёл первый ключ к разгадке, Мадлен уже не прокомментировала это – её голова медленно склонилась к моему плечу.

– Мадлен? – я осторожно повернулся, чувствуя, как её дыхание стало глубоким и ровным.

Она не ответила. Пучок её волос упал мне на грудь, а рука, всё ещё сжимавшая ложку, наконец разжалась. Я медленно вытащил ложку из её ослабевших пальцев и приглушил звук. В тишине комнаты теперь отчётливо слышалось её дыхание – лёгкое, как шелест страниц в той самой парижской букинистической лавке.

Её хрупкое тельце казалось таким беззащитным в полумраке комнаты. Я не мог отвести взгляд – каждый изгиб, каждый вздох, каждая едва заметная дрожь кожи притягивали, как магнит. Раньше она была для меня недосягаемым идеалом, сияющей иллюзией. Теперь же я видел её настоящую – живую, несовершенную, такую… человечную. И это сводило меня с ума.

Мой взгляд скользил по её ногам, обтянутым тонкими колготками, задерживался на изгибе талии, поднимался к едва приоткрытым губам. В ней не было ничего сверхъестественного – и именно это пробуждало во мне жгучую, почти животную жажду.

Мысли путались, сливаясь в один порочный поток: как я сорву с неё колготки, как я приспущу трусики, как я проведу ладонью по её плоскому животу, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения к её киске. Как я буду целовать её шею, оставляя тёмные отметины, как услышу её сдавленные стоны…

Она бы не сопротивлялась. Я это знал.

Но где-то в глубине сознания тлела мысль о нём. О том, кто имеет на неё право. Это останавливало – но лишь на мгновение.

Я наклонился ближе, вдохнул её запах – сладкий, как ваниль и чего-то ещё, чисто её. Голова закружилась, будто от крепкого вина. Ещё чуть-чуть – и…

Я резко отстранился.

Сжав зубы, отпрянул к стене, пытаясь заглушить бешеный ритм сердца. Всё ещё держа её руку, я вдруг почувствовал под пальцами что-то… не то.

Перевернул ладонь – и замер.

Шрамы.

Десятки тонких, едва заметных линий, пересекающих кожу. Раньше она скрывала их под браслетами, под длинными рукавами. Теперь же правда была у меня в руках.

Я медленно поднялся, убрал остатки фондю, накрыл её одеялом. Она даже не шевельнулась.

И только когда я вышел из комнаты, мне удалось сделать полноценный вдох.

В голове витали мысли и о ней, и об этих шрамах.

ГЛАВА 7 «НЕДОСТУПЕН»

Когда Мадлен проснулась, было уже поздно, и она сразу собралась и ушла домой. На следующий день мы не смогли встретиться: она заболела, и мне пришлось идти в школу одному. Так как ночью шёл дождь, каждый шаг давался с трудом. Отец почти никогда не подвозил меня, поэтому справляться с этими невзгодами приходилось самому.

По пути я думал о Мадлен. О её бледных запястьях с тонкими порезами. Однако мысли сорвались, словно порывы ветра с цепи, и метнулись к той девушке из парка – загадочной, почти нереальной. В груди вспыхнуло тепло, такое резкое, что дыхание перехватило. Я начал судорожно дышать, и, чтобы вернуть контроль над собой, потребовались немалые усилия.

Через какое-то время я уже оказался у школы, стоя рядом с мемориальной табличкой. Взгляд мой задержался на спокойном, безмятежном лице учителя, погибшего много лет назад. Его образ словно напоминал о важности каждого мгновения, после чего я медленно вошёл через главные ворота, готовый встретить новый день.

Уроки пролетели очень быстро, словно в тумане – я почти не вслушивался в объяснения учителя и ощущал себя будто в вакууме, отстранённым от происходящего. Лишь изредка меня выводила из этого полусонного состояния мадам Дюпон – её голос, настойчивый и чёткий, возвращал меня к реальности. Она рассказывала о различных общественных и политических деятелях Франции, их идеях и взглядах. Эти темы не находили отклика в моём сознании, и я не мог сосредоточиться на них.

В основном же я просто смотрел в окно, наблюдая за медленно плывущими облаками, которые казались такими же отстранёнными и недосягаемыми, как и мои мысли. Ветер тихо шевелил ветви деревьев, а солнечный свет мягко играл на их листьях, создавая ощущение спокойствия и умиротворения, резко контрастировавшее с моим внутренним беспокойством.

После уроков я не спеша собрал вещи, попрощался с одноклассниками и вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, и в воздухе витала прохлада приближающегося вечера. Достал телефон, чтобы проверить время, но вместо цифр на экране увидел лишь своё бледное отражение – и вдруг накатило. Тяжёлая, глухая тоска, будто камень на сердце. Не хотелось никуда идти – только сидеть, смотреть на случайных прохожих и растворяться в их безразличной суете.

Ноги сами понесли меня в сторону парка. Я пересёк узкий мостик, под которым с грохотом пролетали электрички, и на мгновение замер, чувствуя, как вибрация от стальных рельсов проходит сквозь тело. Казалось, будто город дышит подо мной – шумно, резко, без остановки.

Главные ворота парка встретили меня тишиной. Здесь, среди старых деревьев, всё было иначе: шелест листьев, далёкий смех детей, запах влажной земли после вчерашнего дождя. И вдруг – воспоминание. Сигаретный дым Мартина, горький и едкий. И… она. Та самая девушка, чей образ не выходил из головы.

Я медленно прошёлся к тому месту, где видел её впервые, остро всматриваясь в каждую тень, в каждый силуэт. Может, поверну за этот поворот – и она будет там? Но аллея была пуста. Лишь ветер кружил опавшие листья у моих ног, словно насмехаясь над моими ожиданиями.

Пришлось признать: её здесь не было. И вряд ли она появится.

Прогулка затянулась. Я бродил по дорожкам, слушал, как шепчутся листья, наблюдал, как последние лучи солнца пробиваются сквозь кроны деревьев. Но чем дольше я шёл, тем сильнее чувствовал пустоту. Телефон, на который я в отчаянии взглянул ещё раз, на этот раз не включился – севшая батарея окончательно отрезала меня от внешнего мира.

Оставалось только идти домой. Один на один с воспоминаниями.

Я замер перед дверью, едва подняв руку для стука – сквозь древесину чувствовался глухой гул телевизора. Но едва костяшки пальцев коснулись поверхности, звук резко оборвался. Тишина.

Дверь распахнулась внезапно. Отец стоял на пороге, блокируя проход своим широким силуэтом. Его лицо было неподвижным, но в глазах – та самая опасная ясность, которая всегда предвещала бурю.

– Заходи, – произнёс он ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.

Я скользнул внутрь, сбрасывая куртку. Рука автоматически потянулась к тумбочке, чтобы поставить портфель, но спина напряглась – затылком я чувствовал его взгляд. Он не следил – он изучал. Как хищник, вычисляющий слабость.

– Где ты был? – спросил он слишком спокойно.

– Гулял… – мой голос прозвучал глухо, будто застрял где-то в грудной клетке.

Отец медленно скрестил руки – его пальцы впились в бицепсы, белые от напряжения.

– Я не спрашиваю, чем ты занимался. Где. Ты. Был.

Тишина растянулась. Я сглотнул, но ком в горле не исчез.

– В парке… – прошептал я.

– Почему ты не отвечал? – он сделал шаг вперёд. – Два часа назад звонил. Три раза.

Жар поднялся от живота к горлу, сжимая трахею.

– Телефон сел… – это прозвучало как оправдание, сорвавшееся с моих уст.

Отец резко вдохнул через нос – знакомый предупредительный сигнал.

– Вчера, – он отчеканил, – я чётко сказал: «Завтра в 17:00 будь дома. Мне нужна помощь». Где ты был?

– Ты… ты не говорил… – голос предательски дрогнул.

– ЗАТКНИСЬ!

Его рёв взорвал воздух. Я рефлекторно отпрянул, задев плечом стену.

– Ты ослушался. Ты проигнорировал. А теперь врёшь. – Каждое слово отбивалось молотом. – Завтра никаких парков. Никаких гуляний, ясно?

Его лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал запах кофе и гнева.

– Ясно? – повторил он шёпотом.

Я кивнул. Один раз. Чётко.

Он развернулся и ушёл в гостиную, намеренно оставив дверь распахнутой. Я медленно побрёл в свою комнату, чувствуя, как тяжесть оседает на плечах. Скинув школьную форму, я плюхнулся на кровать и свернулся калачиком, подтянув колени к груди. В этой позе было удивительно спокойно – будто я создал собственный кокон, отгородивший меня от всего мира. Время текло незаметно, пока тишину не нарушил лёгкий стук в дверь.