Даниил Кузнецов – Крысиная возня (страница 8)

– Дим, осядь. Надо бы вписаться, но не в этот раз, по ходу. Вообще не те расклады. Руками забьют, дохрена слишком, а стрелять – можем потом не выгрести. Давай хоть колесо загрузим, а там прикинем, как помочь.

Но, как бы ни было стыдно, помочь не удалось. Тут либо за левого мужика впрягаться в полный рост и отвечать потом, либо мимо проходить. Стадию, когда можно было сказать: «Мужики, вы чё, охренели?» – и ждать, что негодяи остановятся, просто увидев, что за их жертву кто-то вступается, прошли. Сейчас они уже ничего не боялись, чувствовали силу стаи. Возможно, и Дена со Славой попробовали бы обезжирить на машину, но всё-таки трое крепких молодых не то парней, не то мужчин, да ещё и с пистолетами, если приглядеться, – это возможные проблемы. К чему связываться?

Ехали молча, злились, скрипели зубами. Задаваться вопросами «как» и «почему» они давно перестали. Давно стало понятно, что коренное население страны находится в ущемленной позиции и кроме самих себя винить им некого. Спорт не в почёте, нежные, безоружные – они и правда оказались удобной жертвой. Не все, конечно, но многие. А какую силу являет собой стая, они хорошо понимали, потому что и сами были такой стаей. Поэтому умели понять, когда не вывезут. А какого мужика не зацепит, когда он не вывозит?

В общем, погрузку начали в скверном настроении. Пока таскали и укладывали вещи, обсуждали: «А может, с перцем вернемся?», «А может, на себя спровоцируем и в рамках самообороны?», – но все понимали, что это просто бравада. Кулаками после драки не машут, да и возвращать машину уже некому. Ещё когда выехали с сервиса – хозяина и след простыл, тоже решил не связываться.

Отвезли вещи, поменяли колесо, вернулись – уже середина дня. Как бы не ранний вечер. Пока таскали ящики, коробки и сумки – пристал какой-то дворник, мямлил, что по указу администрации то ли пересчитывает жильцов, то ли пытается выяснить, в каких квартирах живут, но от его восточного акцента ярко всплывал в памяти утренний инцидент. Разговаривать с ним не стали и только что нахрен не послали, грубо сказав, что сегодня съедут, в квартире никого не будет. Тот отстал, и про него вскоре забыли.

Конец погрузки совпал с началом комендантского часа. И ехать в ночь. Это сочетание не нравилось. Одно дело налегке возвращаться в город, совсем другое же – рисковать кучей ценного груза. Решили, что заночуют, а с утра стартанут. Машины поставили напротив окон квартиры, оружие забрали в квартиру и распределили на ночь дежурства у окна. Моссберг Димы тоже выкопали из рюкзака и собрали, но на фишку ему Слава оставлял свою «Сайгу».

«Сайги» были унифицированным оружием в общине. Стандартный калаш, укороченный, насколько позволял закон в отношении гражданского оружия. У всех с глушителем, или, как его ещё называли, банкой, у всех с коллиматором, как у Славяна, или различными оптическими прицелами. Из такого оружия научены стрелять все, даже кому по закону нарезное оружие ещё не было доступно. А АР-ка Дениса была инструментом более специфическим, Диман, конечно, бахал с него, но навык не наработал. Поэтому доставалась ему на дежурство «Сайга».

Машина виднелась как на ладони: девятый этаж, деревья не перекрывали парковочное место и даже подходы к нему. На подоконнике лежал монокуляр ПНВ[2], чтобы в случае необходимости можно было дополнительно осмотреться: фонари не горели, хотя в дом питание пока подавали. Денис дежурил первым, потом Слава. Дима должен был дежурить последним, и смена его дольше прочих, чтобы водители выспались перед дорогой. А он и в машине выспится потом.

Ден, поглядывая в окно, думал, не получится ли ещё что-то впихнуть в салон и ничего ли он не забыл. Всё самое главное погрузили, но оставались бытовые вещи, которые могли пригодиться, да и снаряжение вывезли не целиком. Время шло, спать не хотелось. В голове крутилась ситуация в автосервисе. Вроде для того в том числе и собирал группу, чтобы пресекать подобное, а не смогли. И не то чтобы испугались, но не та ситуация была, совсем не та, чёрт.

Докатись обстановка до полной анархии – то перестреляли бы противников при первых признаках агрессии, и всё. Они же как мишени в тире, дистанция такая, что с завязанными глазами не промажешь, да едва ли они бы на стволы дернулись… Но если бы да кабы…

И тут его мысли оборвал приглушенный многоголосый женский крик.

Интерлюдия 1. Шавкат

Чем тяжелее становилась обстановка в стране, тем лучше шли дела у Шавката и его братьев.

Наступала та пора, которую долгое время пророчил имам, когда кровь кяфиров смоет всю ту грязь, что неверные размазали по земле.

Жизнь, как будто по велению Аллаха, готовила его как избранного, закаляя испытаниями. Взращивая в нем священную ярость праведника.

Маленький Шавкат жил бедно. Отец погиб в стычках, когда неверных изгоняли из его страны. Ещё в самом начале, до того, как они побежали, словно побитые собаки, коими и являлись, отец встретил наглого уруса, посмевшего защищаться, и погиб в драке с ним. После этого мама, он и две младшие сестрёнки перешли в семью брата отца. Дядя был жесток: любая провинность, а вернее, то, что он считал провинностью, наказывалась строго и больно.

Но в семье и умме дядя Рифат пользовался уважением. Говорят, он проходил подготовку в Афганистане и не только участвовал в изгнании урусов из страны, но и потом ещё воевал в Чечне, окончательно встав на путь джихада. Там же он и заимел привычку принимать наркотики. А если дядя злился под наркотиками, то Шавкат после избиения мог и заменить Рифату одну из его жён. Рифат часто со смаком рассказывал про афганских бача-бази и сетовал, что похожего обычая нет в Таджикистане.

После такого наказания дядя на некоторое время становился мягче, после первого раза даже подарил племяннику нож. Большой складной нож, напоминающий саблю. Дядя сказал, что привез его с войны. То был не то трофей, не то сворованное у западных инструкторов оружие, но подарок ценный. Статусный.

Впервые этот нож он опробовал на баране. Дядя предложил научить племянника резать скотину. Под его наставлением и контролем ещё совсем юный Шавкат перерезал барану шею. Было одновременно и жалко, и страшно, и в то же время он гордился собой: так он становился мужчиной, ведь дядя говорил, что резать головы кяфирам – то же самое. И это должен уметь каждый мужчина.

Нож, правда, пришлось потом долго отмывать – кровь попала в механизм складывания. Забивать скот этим ножом ему не понравилось, но зато его удобно всегда носить с собой. Во второй раз ему пришлось применить это оружие лишь спустя много лет.

В целом жизнь казалась достаточно стабильной. Стабильная бедность, стабильные избиения и наказания дяди, стабильные рыдания одной из сестёр, которую тот уводил на беседы в дальнюю комнату их дома. Но однажды на улице он услышал, как какой-то заезжий парень, его ровесник, очевидно, наведавшийся к соседу за анашой, назвал старшую сестру джаляб. Такую ложь спускать нельзя. Шавкат завязал драку, где без лишних раздумий и терзаний порезал наглеца тем же ножом. Не убил, но шрам через всё лицо будет хорошим напоминаем этому харыпу о том, что не стоит распускать язык.

Когда выяснилось, что шрамом он одарил сына влиятельного человека, оставаться дома стало опасно и он уехал на землю неверных к троюродному брату Максуду.

Максуд уже несколько лет работал в Мувске таксистом. Снимал квартиру со своими земляками и не отказал родственнику в помощи. Шавкату помогли устроиться на работу курьером, выделили угол в квартире и даже разрешили до зарплаты просто кушать и жить, не вкладываясь деньгами.

Поначалу привыкалось тяжело. Другая страна, другие люди, но самое главное – не было дяди и его неустанного контроля и давления. Друзья брата, а теперь и его друзья, жили здесь гораздо свободнее и как будто даже богаче, чем на родине.

Жили они вчетвером в двухкомнатной старой квартире. Работали все днём, кто на такси, кто экспедитором, а кто и курьером, как Шавкат. Когда оставалось свободное время, вместе ходили тренироваться на площадку рядом с домом, обсуждая на своем языке местных слабаков, которые тяжелее бутылки пива ничего не поднимали, или их шлюх, которые одеваются и размалёвываются как для продажи. А на площадке и по пути никто другой им и не встречался. Изредка атмосферу портил парень, на которого как будто не действовала аура угрозы, которую они распространяли. Он их словно не замечал, спокойно доводил тренировку до конца и уходил. Их компанию он раздражал. Нарушал привычный порядок. Шавкат даже предложил как-то порезать его, чтобы показать свою лихость товарищам, но Максуд сказал, что так нельзя, что они рядом с домом, а в городе немало камер.

Но отношение к Шавкату изменилось. Оно и раньше было тёплым, но он неуловимо почувствовал, что это предложение сблизило его с остальными.

Почти с самого приезда Шавкат начал ходить в центральную городскую мечеть. Красивейшее бело-зелёное здание с золотыми шпилями минаретов своей величественностью затмевало всё, что он раньше видел. Шавкат и земляков звал с собой, но они всегда кривились, говорили, что это не настоящая мечеть, что там все мунафики, что шайтан и джинны дурманят тех, кто ходит туда. Раз за разом, но неизменно в мягкой форме друзья не переставали его переубеждать. Как будто они, словно ребёнку, хотели объяснить, что он сбивается с пути. А после эпизода на спортплощадке уговоры брата стали настойчивее, он упирал на то, что он, Шавкат не спит, одурманенный джиннами, как остальные, но он не такой, как другие: он сильнее, он воин, он мужчина. И что ему надо ходить с ними в правильную, настоящую мечеть!