Даниил Кузнецов – Крысиная возня (страница 10)

Шавкат видел в этом трусость, но не перечил брату: дисциплину тот держал жестко, да и благодарность за то, как его приняли, за помощь с обустройством и, главное, за тот подарок, не давала ему конфликтовать со старшим.

Договоренности были выстроены, но уезжать они не спешили. Во-первых, бытовка рядом со складом – не квартира. Во-вторых, хотелось что-нибудь ценное украсть напоследок. Но главное, что имам всё обещал дать задачу, но не раскрывал подробностей. Говорили, что одну из дружественных мечетей уничтожили. Однако информация разнилась. То ли это остатки силовиков, и главу той мечети они же и схватили. То ли это местные жители, убившие всех внутри. Но вроде как группа Максуда должна была мстить за тот погром.

Оружие было у них давно. Незадолго до путча его планировали использовать для нападения на конвой, чтобы освободить брата по вере. Джанах и Гияс тогда вскрыли схрон, на который им указали, такой же, как в свое время делали с Шавкатом, и достали оттуда один пистолет Макарова, переделанный из сигнального пистолета, два старых АК-74 и два помповых ружья ИЖ-81.

Но беспорядок в стране отменил все перевозки заключённых, и нападение на конвой отменилось, а оружие осталось.

Впрочем, и сидеть в городе без дела надоело. Работы не было, еды немного припасено, но и отбирать у прохожих получалось нормально, главное – отойти подальше от дома.

Вообще, в городе ввели комендантский час, но это их мало останавливало. Патрули были редкими, состояли из двух-трёх трусливых мужиков, у которых хоть и имелось огнестрельное оружие, но которые не решались докапываться до четырёх молодых крепких парней с бородами без усов и демонстративно носимыми в карманах ножами.

И вот наконец имам вызвал Максуда к себе, сказал, что это срочно, что ему надо уезжать из города и перед этим он хочет дать поручение. Шавкат хотел поехать с братом, но тот сказал, что вызывали только его, пистолет у них один, а большое оружие не возьмёшь, так что толку ехать вместе нет. И уехал. С тех пор прошло больше суток, но ни Максуда, ни информации от него не было.

Связь давно начала барахлить, но в те моменты, когда она появлялась, дозвониться не получалось: телефон брата был выключен.

Еще через день, послав Джанаха на разведку к мечети, выяснили, что мечеть подверглась нападению. Всех, кто в ней находился, либо убили, либо арестовали. Так что группа осталась без руководства.

Решили подождать ещё сутки, а заодно весь день спорили, что делать дальше. Шавкат, почувствовав, что брат больше не сможет его сдерживать, предлагал совершить наконец то, ради чего Аллах послал их на землю. Земляки сомневались, обсуждали варианты вернуться домой или уехать на склад, но Шавкат давил убеждённостью фанатика, объяснял, что поехать домой – прослыть там трусом, а погружаться в загородную жизнь – это идти в услужение торгашам, которые почти что ростовщики. И в итоге своей истинной яростью, огнём ненависти, разжег в братьях азарт.

Одна оставалась проблема: не было плана. Но и тут Шавкат не дал буксовать себе и теперь уже своим, как он считал, людям. Вспомнился один из разговоров с имамом: тогда он говорил, что один из вариантов террора – это захват заложников, а под угрозой их убийства – политические требования. Требований у Шавката не было, зато потенциальные заложники имелись. Прям в подъезде, в котором они живут. Надо их всех захватить, согнать в квартиру на одном этаже и оставить бойца на лестничном пролёте, чтобы проще предупредить побег. А дальше… а как дальше – он ещё не знал, но точно понимал, что уж тогда-то он точно покажет этим урусам, кто тут хозяин. А ещё он трахнет студентку с пятого этажа, как тогда Алину. Но этого он решил не озвучивать, просто сказав, что захватим людей, сгоним, а там посмотрим, что с этого можно получить.

Действовать решили через сутки, а в оставшееся время выяснить, кто из жильцов остался в доме. Гияс переоделся в рабочую робу, надел жилетку дворника: жилетка, роба и лом остались от времени, когда Гияс работал дворником, ещё в самом начале приезда в Мувск. Позже, устроившись водителем, он прихватил и лом, и жилетку, и универсальные ключи от домофонов. Не то чтобы всё это было ему нужно, но не возвращать же.

В той жилетке и пошёл с поквартирным обходом. Стучался в двери, если там никого не было – ставил мелом маленький крестик в нижнем левом углу. Если кто-то обнаруживался, говорил, что он дворник и управа поручила ему узнать, сколько человек осталось в доме. Разговаривал он на ломаном русском, люди открывали и говорили неохотно, посылали. Он скрипел зубами, но сдерживался, убеждал себя, что вечером поквитается с каждым, кто оскорблял его. Да и с другими тоже. Отвечал, что, если не хотят с ним говорить, завтра полиция приедет, увезёт, и тогда отвечать на эти вопросы будут уже в участке.

В итоге выяснилось, что очень многие уже уехали. Из всего подъезда обитаемы остались только двенадцать квартир.

Из одной, впрочем, жильцы съезжали именно в момент, когда Гияс обходил квартиры. Двое мужчин, лет по тридцать на вид, выносили из квартиры на последнем этаже какие-то ящики, сумки, рюкзаки. Быстро сказали, что сегодня уезжают, и не стали продолжать разговор с Гиясом. Крестик рисовать при них он не стал, но в конце обхода их уже не было видно. Вернувшись наверх, Гияс квартиру пометил.

План был немудрён: входную дверь заблокировали ломом, лифт вызвали на пятый из девяти этажей и заблокировали намертво каким-то хламом. Как отключить питание шахты – никто не знал. Но знали, как выключить электричество в квартире. Вообще, с электричеством наметились перебои в последние дни: давали его всего на несколько часов утром и вечером. И вот это они и решили использовать. Первые два этажа в подъезде были уже пустыми, поэтому, начав с третьего этажа, они тихо перерезали провода к освещению на лестничной клетке, потом опускали в щитке рубильник, питающий квартиру, и ждали. Если дверь открывалась, в неё молча и агрессивно залетали Шавкат и Джанах, как более крупные и сильные, и молча и жёстко били жильцов. Гияс в это время прикрывал двери, чтобы шум не выходил наружу, и включал электричество обратно, чтобы проще досматривать квартиру.

Если не открывали, то Гияс брал фонарик и, стуча в квартиру, кричал, что в доме пожар, что надо скорее выходить. Большинство верило.

Некоторые квартиры без крестиков не подавали признаков жизни, на них Гияс рисовал большую белую полосу.

Всех, кого так или иначе смогли достать из квартир, спускали на третий этаж, в квартиру, с которой начали, и там, связав ещё и ноги, набивали битком в комнату.

К восьмому этажу в квартире-карцере набралось уже больше 30 человек. В основном жили по двое. Где дед с бабкой, где какой-нибудь сопляк со своей потаскухой. В нескольких квартирах были семьи с детьми, а в одной одинокая девушка-студентка, при взгляде на которую у Шавката сразу всплывали воспоминания об Алине, а руки начинали мелко подрагивать.

Нельзя сказать, что продвигались быстро. Приходилось быть тихими: несмотря на то, что соседи сейчас на крики не шибко-то разбежались помогать друг другу, всё равно нельзя спугнуть добычу. Да и тяжело втроём окучивать такую толпу. Когда закончили на пятом этаже и спустили пленных, Шавкат решил припугнуть блеющую толпу. Понимал, что, если они все разом вскинутся, им втроём пленных не удержать. Впрочем, для этого и связывали.

Он зашел в большую проходную комнату, где битком на полу сидели испуганные, избитые, обездвиженные люди. Оглядел их. Сплошь бабы, дети, старики и рыхлые хилые мужчины, которых называть-то мужчинами было странно. Все опускали глаза, дрожали, мычали сквозь кляпы.

В комнате было душно от их страха. Шавкату это нравилось, хотелось улыбаться, но он держался. Нужно было выглядеть максимально опасным и крутым.

И он начал:

– Так, билять, свиньи, перестали скулить!

И пнул сидящего рядом мужика в спортивных штанах и рваной окровавленной футболке. Шавкат не кричал, но от возбуждения голос его казался похож не то на хрип, не то на рык, а примешивавшийся к этому акцент делал речь совсем неразборчивой. Но все поняли. Слез и дрожи стало больше, но тишина повисла полная, все стали слушать, что он скажет.

– Вы эта, вы висе заложник! Сейчас мы висех вас сгоним сюда как баранов, а потом будет гаварить с ваше правительство. Вам, свиньям, нельзя станать, нельзя скулить, нельзя хадить, панятно, билять?!

А ни шайтана вам не понятно, русня ибаная, слов не понимаете. Слов Пророка не понимаете, куда вам мои слова панят? Ща я вам покажу…

И с этими словами он, взяв на удушающий захват локтем за шею того самого мужика, которого пнул, выволок его к входу в комнату, пинками посадил на колени, запрокинул голову и воткнул в горло понявшему всё и начавшему дергаться мужчине нож. Воткнул и умелыми быстрыми движениями рассёк шею, что называется, от уха до уха.

Кровь как из корыта захлестала на его руки и пол, люди инстинктивно попытались отпрянуть от красной тягучей жидкости, быстро заливающей центр комнаты, как будто это была кислота или лава, но связанным по рукам и ногам далеко отодвинуться не удалось. Женщины приглушенно кричали через кляпы, отворачивались, рыдали.

– Заткнулис висе! – опять полухрипом, полурыком рявкнул Шавкат. – Если кто будит орать, если кто будит встать – зарэжу как свиней, которые вы есть. Дверь в квартира заминируем сейчас. Кто выходить – сдохнет. Здесь все сидите, билять!