Даниил Корнаков – Пока молчит сталь. Том первый (страница 8)
Охотники подошли к главным воротам и показали стражникам бумаги с доверительной печатью. Те пробежались глазами по написанному, вернули пергамент и дали им пройти.
Каждый раз, когда после тишины родного леса Найяту оказывался в Вальдерии, его ушам приходилось привыкать к непрекращающемуся гвалту и возне. Улицы утопали в бесконечных разговорах: тут кто-то пытается сбить цену, там устроили небольшое выступление, играя на лютне, где-то кричит стража, приказывая остановиться несущемуся во всю прыть мальчонке с краюхой хлеба в руке.
В царившей в городе суматохе встречались и другие аак'си — как из родного Найяту и Вичитту племени Вакави, так и живущие чуть севернее, из племен Шунка и Такони. Все они выполняли самую грязную и неблагодарную работу: таскали поклажу, сгибающую их спины в три погибели, убирали лошадиный навоз с брусчатки, стирали грязное белье за своими хозяевами. Лишь малая часть коренного народа Ксахко могла похвастаться не унизительным положением среди силуитов. К примеру, Найяту слышал, что несколько аак'си из племени Шунка удостоились чести примкнуть к королевской страже, заплатив за это отказом от учения Матери Иккси и приняв веру силуитского бога. Так же случалось, что девушки его народа, которых природа одарила милым личиком и стройной фигурой, попадали в служанки при королевском дворе. Девушки аакси славились своей исполнительностью и хозяйственностью.
Найяту не принадлежал к тем, кто выполнял примитивную тяжелую работу, но и привилегированным положением похвастаться не мог. Всю жизнь он проводил в лесу на охоте, добывая шкуры для силуитских господ. Многие его соплеменники, умаянные грубым трудом, могли лишь втайне завидовать его ремеслу.
— Здесь наши пути расходятся, брат — сообщил Вичитту, кивнув на улицу, ведущую к восточному кварталу.
— Спасибо за шкуры, — поблагодарил его Найяту, — я не забуду твоей доброты.
Вичитту улыбнулся ему, пожелал благословения Матери и отправился своей дорогой. Найяту проводил его взглядом, поправил связку шкур на плече и двинулся дальше.
Пройдя мимо булочных, от которых сладко пахло сдобой и сиропом, он добрался до конца улицы и свернул в квартал кожевников. Ноздри пронзил столь отрадный ему запах дубильных растворов и кожи.
Найяту прошел вдоль приземистых зданий с вывесками мастеров, обходя выставленные снаружи рамы для растягивания и сушки кожи, соседствующие с бочками для ее вымачивания, пока не дошел до дверей лавки Ладмера. Перед тем как зайти внутрь, он еще раз осмотрел часть испорченных шкур, с досадой вздохнул и, понадеявшись на лучшее, открыл дверь.
— Закрыто! — раздался из-за прилавка хриплый голос, стоило Найяту переступить порог. — Там же висит табличка! Или… не висит?
Табличка не висела.
— Это я, господин Ладмер.
Голова хозяина лавки показалась из-под стола.
— А, Найяту, пришел наконец! — добродушно улыбнулся он. — А я все гадал, когда ты наконец воротишься. Принес шкуры?
— Да, господин Ладмер.
— Прекрасно. — Он отряхнул ладони. — Ты не стесняйся, пока присядь, а я тут... — Его голова снова нырнула под прилавок. — Да где этот деготь, объятий Единого ему не видать!
Найяту предпочел остаться стоять. Он не раз бывал в этой лавке и все не переставал удивляться, как ее хозяин содержит здесь все в чистоте и порядке. Пласты обработанной кожи лежали стопкой. Плащи, отороченные мехом, висели на крючках, ожидая своих хозяев. А какой у него был изумительный стол для работы с кожей!
Рассматривая все и представляя, как эта сыромятная кожа, эти ремни и плащи когда-нибудь будут висеть и в его лавке, Найяту заметил баночку с коричневым веществом на одной из полок.
— Долго ты что-то! — буркнул Ладмер. — Я ждал тебя еще два днях назад!
— Пришлось уйти глубже на юг Волчьего леса, господин Ладмер.
— Зачем так далеко? Разве ты не охотился на другом берегу залива Быстрый?
— Так и было, до тех пор пока в те леса не заявились охотники из Шерхуда и Щучьей Пасти. Они не пропускают аак'си в лес.
Кожевенник поднял голову из-за прилавка, ударившись при этом затылком.
— Ах ты… Объятий им Единого… — Он взглянул на Найяту, потирая ушиб. — То есть как это не пропускают?! Кем себя возомнили эти шерхудские и щучьи с головы до ног провонявшие рыбой сукины дети?
Найяту подошел к полке и взял баночку с дегтем.
— Мы пытались расспросить у них, почему не пропускают, но нас прогнали и пообещали убить, если появимся снова. — Он поставил баночку на стол.
Ладмер с недоумением взглянул на деготь, затем на Найяту.
— Бандиты, вот они кто! — немедленно сделал вывод кожевенник. — Бандиты и воры! А знаешь почему? Потому что через несколько дней они придут ко мне с дырявыми шкурами и захотят продать их в два, а то и в три раза дороже добытой тобой.
В голосе Ладмера соседствовали горячий гнев и тихое отчаяние.
— Да, спасибо за деготь, — поблагодарил он и, сев на стул, ненадолго погрузился в размышления. Затем тряхнул головой, словно очищая от тяжелых мыслей, и чуть бодрее произнес: — Ладно, показывай, что ты мне принес.
Найяту положил связку на прилавок. Ладмер вынул из кармана монокль, зажал кругляшок стекла между бровью и щекой и развернул одну из шкур.
— Что стряслось?.. — спросил он, заметив пятна грязи.
— Упал по дороге сюда.
— Упал? — недоверчиво проговорил Ладмер, убрал монокль и впился в Найяту изучающим взглядом. — Ты, друг мой, хоть и прекрасный охотник, но лжец из тебя, как охранник для зерна из мыши. Твою ложь выдают глаза, ты это знаешь? Что, опять кто-то из моего народа возомнил о себе много и решил отыграться на тебе?
Найяту опустил взгляд в пол.
— Ясно... — Ладмер погладил шкуры, пробуя их на ощупь. — Когда-нибудь этому наступит конец, Найяту, и грехи этих злодеев обязательно учтет Единый: они предстанут перед ним и со слезами на глазах узнают, что лишились его теплых объятий.
Найяту ничего не ответил. Слова Ладмера, при всем уважении к нему как к исключительно добропорядочному нииту, не значили для него ничего, особенно когда речь шла про их бога.
— Я буду с тобой честен, — вздохнул кожевник, и Найяту сразу уловил в этом вздохе предвестие дурных новостей. — Дела в лавке сейчас совсем плохи из-за этой проклятой блокады. Народ предпочитает тратить последние деньги на еду, им нет дела до старика, делающего ремни и камзолы. Полагаю, ты и сам это понимаешь. — Его пальцы забарабанили по столу. — Знаю, я обещал тебе хорошую цену за эти шкуры, но последние несколько дней дела идут хуже некуда. Увы, я не смогу заплатить тебе столько, будь они даже все до единой чистые.
В лавке воцарилось неловкое молчание. Последние слова, сказанные стариком, для Найяту были как стрела, пронзившая голову.
— Господин Ладмер, близится сбор подати...
— Да, я понимаю. Мне, как и тебе, предстоит бросить немалую долю кровно заработанных деньжат в счет оплаты этой проклятой войны нашему королю-недоноску. Но что поделать?..
Ладмер залез под прилавок. Раздался звон монет, и на столе перед Найяту оказались двадцать серебряных ливаров — крошечная часть от суммы, что ему предстояло выплатить сборщикам дани.
— Прости, Найяту, я знаю, этим и курицу не накормишь. Но это все, что я могу дать сейчас с учетом собственных налогов. Но я не настаиваю! — Он подвинул шкуры обратно к Найяту. — Ты можешь попробовать предложить их другим мастерам, но, уверяю тебя, больше моего они тебе не дадут.
И с этим Найяту был согласен. Из всех мастеров квартала кожевенников лишь господин Ладмер честно оплачивал добытые шкуры. Остальные же, как и многие нииты, питали к коренным жителям Ксахко одну лишь неприязнь. Понимая это, Найяту, не сказав ни слова, сгреб монеты в мошну и туго затянул бечевку.
— Благодарю вас, господин Ладмер, — выдавил Найяту и поплелся к выходу.
— Скажи, а этот твой плащ… — В воздухе раздались щелчки пальцев.
— Ква́викхол, — подсказал Найяту название повседневной одежды его народа — шерстяной накидки, перекинутой через плечо и стянутой у горла простой костяной застежкой.
— Поправь меня, если я ошибаюсь, друг мой, — Ладмер вышел из-за прилавка и подошел к Найяту, — но это не шерсть редкого белогривого волка?
— Да, она самая, господин Ладмер.
Кожевенник протянул руку, спрашивая разрешения коснуться накидки. Найяту не возразил.
— Добротная вещица, — пальцы погладили ровные швы. — Знаешь, если я распорю эти орнаменты и проверну пару трюков с моим знакомым портным, то смогу предать этой шерсти совсем новехонький вид. Знаю я одного высокопоставленного силуита, который сможет заплатить очень высокую цену за столь редкий материал. — В глазах Ладмера заблестели яркие огоньки выгоды. — Что скажешь? Доход поделим поровну.
Найяту слышал в голосе старика искреннее желание помочь.
— При все уважении к вам, господин, — ответил он, — но я не могу этого сделать.
— Почему?
— Потому что это подарок моей жены. — Найяту взялся за конец квавикхола и с нежностью прикоснулся к полоске повторяющегося с поразительной точностью изображения кинжала, лука и пораженной стрелой в сердце косули. — Богиня-Мать Иккси направляла пальцы моей Шимы, даруя ее вышивкой благословление на все предстоящие охоты. Она трудилось много дней, уколов множества раз пальцы костяной иглой.
— Вот как? А что если я скажу тебе… — Ладмер привстал на цыпочки, приложил раскрытую ладонь ко рту и прошептал: — что упомянутый мною силуит отвалит за изделие из этой шерсти сто, а может, и все сто пятьдесят сур? — Он слегка ткнул пальцем Найяту в грудь: — Половина из которых будут твоими!