Даниил Кочергин – М.И.Р. (страница 1)
Даниил Кочергин
М.И.Р.
Мы даже не осознаём, что стали частью чужого жизненного цикла. Игнорируя свои собственные интересы и даже природные инстинкты, мы отдаем здоровье и жизни паразитам, которые воспринимают это как должное – как снег зимой, иногда даже неохотно, будто делают одолжение. Так устроено наше общество – в нём для паразитов отведены свои места.
Привыкли, смирились и продолжаем так жить? Или стоит бунтовать? Не счесть попыток переломить, сломать и перестроить эту порочную систему, но итог всегда один: мятежное пламя гаснет, дым ещё не успеет рассеяться, как вместо старых паразитов уже успевают завестись новые – ещё более крепкие, цепкие, наученные.
Разорвать порочный круг может лишь настоящий эволюционный прорыв – передача власти искусственному разуму. Разуму, неподверженному страстям и порокам. Разуму, который невозможно обмануть, подкупить, ввести в заблуждение. Разуму, который ставит всех в равные условия, подчиняя всех единым законам и правилам. Стоит ли стремиться к такому обществу? Счастливы ли мы будем в мире абсолютного равенства прав и обязанностей? Решение за нами.
I ВОЙНА
Сырость мучает уже который день: вползает под кожу, пропитывает каждую клетку. Она разливается по суставам тупой, ноющей болью, выворачивая их так, что каждое движение становится испытанием. Проплешина на левой лапе неуклонно растет, кожа саднит – похоже, я действительно запаршивел.
Воздух здесь – невыносимая смесь гари, мокрой шерсти и разлагающихся останков. Он тяжёлый, вязкий, такое ощущение, что его можно зачерпнуть ведром.
Вокруг, насколько хватает глаз, нескончаемое грязевое месиво, над ним, не умолкая ни днём ни ночью, роятся десятки, а то и сотни дронов. Они, как голодные комары, мгновенно набрасываются на любое движение, едва заметное электронному глазу. Операторам в размытых пикселях не всегда распознать – кто перед ними, поэтому часто под удар попадают не только враги. Безжалостная лотерея смерти.
Но сегодня настоящий ливень разогнал механический гнус, и его, казалось, нескончаемое жужжание сменилось яростным шумом воды. Она стремительными потоками хлынула в окопы, превратив их края в скользкие непреодолимые стены. Стихла нескончаемая канонада. Мощные дальнобойные орудия, лишившись электронных глаз разведывательных дронов, перестали посылать через наши головы пятидесятикилограммовые снаряды. Даже многотонные танки, опасаясь увязнуть по башню в раскисшей земле, не рискнули покинуть свои бетонные схроны.
Ливень смыл технологическое превосходство, уравняв всех в этом первобытном мире воды и грязи. Он усмирил всех. Всех, кроме нас. Мы, цепляясь когтями за раскисшую землю ползём сквозь вязкую жижу навстречу таким же – измученным, пропитанным страхом и ненавистью. Таким же, как мы… только с обломанными ушами и обрубленными хвостами. Их, наверняка, так же, как и нас, вытолкали из окопов свои командиры, вдохновлённые одной и той же «гениальной» мыслью: застать врага врасплох.
Поломанные уши и обрубленные хвосты – их называют куцыми. Кто-то сделал это по своей воле, кого-то заставили, и уже не разобрать, кого больше. Теперь главное для них – не быть похожими на нас; любой ценой уподобиться вислоухим, перед которыми они до отвращения подобострастны.
Говорят, что у кота совесть в хвосте: как бы ни щурил глазки, а хвост всё равно выдаст правду. Так вот они теперь и живут с обрубком совести, перенимая повадки тех, кто с самого рождения был её лишён. Впрочем, в бою им от этого одна польза: и уши прижимать не требуется, и хвосты к задней лапе не привязывать.
Дождь стеной. Ничего не видно и на расстоянии вытянутой лапы. Мы или встретимся морда к морде, или по итогу провалимся в их окопы.
А есть ли ещё это "мы"? Никого не видно. Может, я уже один ползу, не услышав команды отступления из-за шума дождя?
Вдруг передо мной зелёные испуганные глаза: заметив меня, куцый замирает в нерешительности. Совсем рядом раздаются выстрелы: сначала одиночные, затем из окопов над головой начинают свистеть трассеры. Через мгновение кажется, что дождь прекратился – горизонтальный поток свинца в обе стороны, точно зонтиком накрывает нас.
Вжавшись в вязкую жижу, затихаем – даровые души, выползшие на это проклятое болото. В недоумении вглядываемся друг в друга, товарищи по горькому несчастью, так беспечно списанные и похороненные своими командирами. Внезапно, зацепившись за что-то острое в этом адском месиве грязи и обломков, слетает потрёпанный ремень, которым был пристёгнут мой хвост. Ещё секунда – и он предательски поднимется трубой, а через мгновение его срежет горячим свинцом. Отбросив автомат в сторону, я хватаю хвост немеющими лапами и вдавливаю его в грязь всем своим измученным телом.
Врага нужно ненавидеть – на войне без ненависти не выжить. Ненависть оправдывает всё: она вытесняет страх и, главное, убивает сомнения. Но для ненависти нужны причины. За что ненавидеть тех, кто такой же, как ты? За изломанные уши? За обрубленные хвосты? Пожалуй, самое прозрачное и простое – ненависть за ненависть. Это справедливый обмен.
Стоит пламени ненависти угаснуть, вовремя не подбросить дров – и всё, пиши пропало. Куцый, которого я по глупости оставил живым, вдруг неосторожно поднимает голову и, дрожащими лапами, наводит на меня автомат. Целится неуверенно: не тем глазом, не той лапой, даже на этом расстоянии видно – если выстрелит, то первая пуля просто вспорет грязь рядом.
А у меня в лапах только хвост, бьющийся от напряжения. Остаётся лишь смотреть на него и с горечью сожалеть, что не пустил пулю первым.
Выстрелить он не успевает. Его голова, словно переспелый арбуз, раскалывается пополам. Брызги крови и осколки кости на мгновение повисают в воздухе, прежде чем смешаться с черной грязью. Его каска описывает идеальную дугу и с глухим чавканьем падает в грязь передо мной. Судя по траектории, пуля прилетела с его позиции. Подтягиваю к себе испачканный шлем, пальцами ощупываю рваное отверстие сзади. Чем не трофей?
Через некоторое время свинцовый ливень начал стихать, а настоящий – обрушился с новой яростью, вынуждая всё выше задирать голову, чтобы не захлебнуться в стремительно растущих лужах. Еле различимо сквозь шум воды зазвучала пискля – сигнал к отступлению. С какой стороны он прозвучал, было непонятно, но уверен: все, кто уцелел, не стали медлить. Нащупав в жиже утонувший автомат, разворачиваюсь к своим позициям и, зажав клыками хвост, ползу.
Перед глазами всё ещё стоят испуганные зелёные глаза совсем молодого кота. Его неумело сжатое оружие, дрожащие от страха лапы, детская неуверенность – всё это неприятно задело что-то внутри меня. Но жалости не было. На войне для неё просто нет места – истина, подтвердившаяся только что в очередной раз.
Ливень иссяк, но небо по-прежнему затягивали свинцовые тучи. Уцелевшие штурмовики с глухим плеском скатывались в окоп один за другим, вода поднялась почти по пояс. Дозорные спешно проверяли каждого – наличие хвостов, форму ушей. Вымазанные жирной глиной, все стали одного болотного цвета. Грязь скрыла нашивки и знаки различия, оставив лишь главное – то, что от рождения делает их котами, а не куцыми.
Пока не вернулись дроны, отмывали себя и автоматы прямо там же, в окопной воде. Глина намертво въедалась в шерсть и никак не хотела отставать.
– Спасибо, что начали палить, а то перерезали бы друг друга почём зря, – крикнул серый кот старшине, который только что выбрался из-под бетонных блоков проверить вернувшихся.
Серого звали Шкет. Это прозвище прилипло к нему ещё когда он был котёнком, и так и осталось. Он мелким, но очень жилистым котом с колючим характером и острым языком. Командиры его не любили, и он к ним в друзья не напрашивался, однако его ценили. Шкет обладал тем, что ценилось на войне больше всего – надёжностью. В его маленьком теле скрывалась недюжинная выносливость и упрямство, благодаря которым он выживал там, где другие, более крупные и сильные коты, сдавались или погибали. Идеальный штурмовик.
Старшина, молодой крупный кот, злобно взглянул на Шкета, но промолчал. Что тут скажешь? Только шумно выдохнул через нос и, бросив взгляд на низкое небо, махнул лапой – давая понять всем, что пора возвращаться под бетон. Время отогреваться и, по возможности, просушиться.
Равномерный, успокаивающий лязг ложек о металлические миски разносится под бетонными сводами. Коты, расположившиеся вокруг полевых печек и завернувшись в волонтёрские пледы, молча поглощают горячую кашу. В армейских условиях полевая кухня – центр притяжения для всех бойцов.
– Тебе бы обработать её чем-то, – заметил Шкет, кивая на большую плешь на левой лапе у рыжего кота, – а то перезаражаешь ещё всех.
Рыжий кот смущённо спрятал плешь под плед и кивнул. Его звали Василис, или просто Вася. Молодой, ярко-рыжий красавец.
– Я показывал санитару, но у них, кроме стрептоцида, только зеленка. И тем, и другим он обработал… – ответил Василис, не поднимая глаз от миски.
– А то пойди найди себе новую лапу, – проскрипел взрослый дымчатый кот и захохотал, тут же переходя в надсадный кашель с присвистом. Его звали Пласер. Родом из вислоухих, воюет уже четыре года, но в штурмы попал недавно.
– Ты там хвост себе найди, – парировал Шкет, прикрывая лапой морду от брызг кашляющего, – а то, не ровен час, примут за куцего и вздёрнут.