Даниил Белинский – Ассистентка (страница 1)
Даниил Белинский
Ассистентка
Глава 1
21 октября 1988 года. Хабаровск.
Город медленно пробуждался под тусклым стальным небом. Улицы только начинали наполняться звуками, нехотя впуская в себя новый день. Холод сковывал тротуары тонкой хрустящей коркой, но снег ещё не выпал — лишь следы ночного инея осели на крышах автомобилей и деревянных скамейках в скверах. В нескольких десятках метров проезжали трамваи — скрипучие и уставшие, как старики. Их стёкла, запотевшие изнутри, покрылись белёсым налётом, за которым угадывались безликие силуэты людей.
Ассистентка выжидающе стояла у подъезда хрущёвки и, поёживаясь, куталась в шарф от навязчивого пронизывающего ветра. Периодически дыша на ладони, она растирала их друг о друга, пытаясь согреться.
Василисе надлежало прибыть в краевой театр драмы без четверти девять: в девять начиналось выступление профессора Бирюзы, и опоздание исключалось. Но прежде, девушке необходимо было дождаться сына профессора — первокурсника политехнического института, которому хватило пары месяцев, чтобы понять: учёбу он терпеть не может и, пожалуй, лучше бы выбрал армию.
Ржавая пружина протяжно заскрипела, с наличников посыпалась облупленная краска. Семнадцатилетний Дима вылетел из подъезда, едва не выбив дверь ногой. Всклоченные волосы, цвета вороного крыла, падая на лоб, лезли ему в глаза. Он раздражённо тряхнул головой, не останавливаясь. Казалось, что Дима ничерта не видит под своими патлами, но тот шагал уверенно, на ходу натягивая чёрно-жёлтую куртку с облезлой надписью «Adidas». Завидев знакомую, парень приветственно замахал и ускорился.
Она передала ему ключи от машины Бирюзы, окинув недовольным взглядом.
— Сколько можно ждать? Я околела уже.
— Ой, ну простите, ваше величество, — насмешливо ответил сын профессора.
— Не ёрничай, «Москвич» за углом улицы, — безэмоционально проговорила Василиса, шмыгая замерзшим носом. — Заводи с подсосом.
— Да знаю я, не первый раз же. — откланялся он и, подкинув в руке брелок, ловко схватил связку в воздухе.
— Успеешь на пары?
— А фиг его знает, — безразлично улыбнулся Дима. — Кстати, заранее с днем рождения! Двадцать пять — это не шутка!
Достав сигареты и рванув в сторону автомобиля, первокурсник наспех бросил через плечо:
— Бате только не говори про сиги!
— Скажу, не сомневайся.
— Лады, валяй! — Сын профессора вытянул большой палец вверх, скрываясь за фасадом дома.
Провожая парня взглядом, девушка усмехнулась.
Василиса являлась протеже его отца, человека, исцеляющего недуги доверчивых людей. Но не так, как в поликлиниках или больницах. Профессор шёл в ногу со временем и, прикрываясь целительством, с завидным рвением эксплуатировал чужие боли, страхи и безмолвную веру, питая свою корысть. Ни врач, ни маг — артист с тонким чутьём на человеческие слабости. Их вера в его слова, вот истинная панацея. Раз маэстро сказал, что ты поправишься, а боль пройдёт, то так тому и быть.
Он знал, когда замолчать, когда вздохнуть, бросить взгляд в зал так, чтобы тот затрепетал. А точнее, понимал это, если подсказывала Василиса: невидимый и незаменимый джокер, которого мечтал бы заполучить в свою колоду любой уличный шулер.
Стоило Бирюзе взойти на подмостки, и хромые, цепляясь за край кресел, поднимались на ноги, а банки с обычной водой становились на вес золота, когда он касался их своим голосом. Да хоть деревенскую бражку прихватите, или самогонку погрубее — нет беды. Побольше несите — маэстро зачарует, и пейте смело, от пали не помрёте.
Желаете чуда? Извольте восемь рублей за вход, как за две бутылки «Столичной» и селёдку на сдачу. Абсурд? Вовсе нет.
Никакого божественного вмешательства, разумеется. Да и куда оно, когда по подворотням плодятся религиозные секты, настойчиво толкующие об откровениях и конце света, промывая народу мозги, отдаляя от веры. Секты — явление богомерзкое, но, к сожалению, ставшее привычным. Это не стиль Виктора Андреевича.
Идолы Василисы и Бирюзы были иные: Кашпировский и Чумак. Негласные коллеги, творившие свои чудеса на экранах ТВ, с гипнозом, операциями без наркоза, зачарованной водой, прочей ерундой. Они смело шли ва-банк, размывая границы дозволенного, отринув мораль. И обман становился благом, если только его совершали те, в кого хотелось верить. А верили им миллионы.
Но всё это там, в Москве, где за Кашпировским и Чумаком стояли всесильные чиновники из партии. А здесь же — Хабаровск. Далёкий от столицы Восток, где уже окрепла своя негласная и жадная до барышей власть. Чем дальше от Бога, тем ближе к истинному просвещению. Мы одиноки, но самостоятельны, без надсмотрщиков, без покровителей, пускающих слюни на всё блестящее и шелестящее. А святая троица, которую наш народ променял на гипноз по ТВ, тихо откланялась и удалилась, не прощаясь.
Во всей этой бесконтрольной вакханалии, что творилась в стране и городе, Василиса оставалась в тени, за кулисами. Она следила, чтобы лампа светила под нужным углом, звук шёл чисто, техник не утопал в алкогольном затмении, а у сцены вовремя включали лёгкий туман. Всё должно быть правдоподобно и выверено, профессор не имеет права сбиться с роли, а иначе, их «целительное воздействие» канет в лету.
Иногда Бирюза выводил её на сцену для эффекта, желая продемонстрировать свою свиту в одном лице, где ассистентка играла роль правой руки. За кулисами он говорил:
— Василиса, всмотрись в зеркало, в свой взгляд. Как ты им искусно оперируешь. Не прячься. Направь его в зал, прямо в людей. Пусть почувствуют твою силу.
Люди её и правда любили и порой, проявляя бестактность, хватали за руки, вымаливая чудо. Хотя это и тешило самолюбие, она осознавала: близость с публикой для неё чужда. Василисе нравилось быть серым кардиналом — не светиться, оставаться невидимой, управлять процессом изнутри и дёргать за ниточки.
Этот обман таился не в их с Бирюзой фокусах, а в самой эпохе и народе. Для одних, потерявших всякую надежду, — из-за холодных очередей, беспомощной медицины, пустых аптечных полок, спиртового угара, закрытых стен огромной страны, трещащей по швам, общей безнадёги. Для других, кто верил в лучшее, — несбывшихся надеждах, светлом будущем, необычном и новом, просветление и откровение.
В общем и целом, разные взоры и уши, готовые слушать и платить за красивые слова.
При всём этом, мошенницей Василиса себя не чувствовала. Их выступления давали людям надежду. Пусть ненастоящую, но тщательно оформленную и сладкую, как торт «Сказка»: с кремовыми завитками, блестящей шоколадной глазурью, обещанием чуда в каждом слое бисквита, и, как водится, пустой сценой в финале.
***
Пошёл небольшой дождь, который, как казалось, был не рад обнаружить себя над Хабаровском и рыдал с каждой минутой всё сильнее. Девушка, поджав плечи, ускорила шаг, пересекая осенний парк и перепрыгивая лужи, надеясь не запачкать любимые сапоги. Ветер, словно старый приятель, увязался за ней, подталкивая в спину и гоняя в воздухе опавшую листву.
Вскоре она добралась до пятиэтажного здания, облицованного коричневым кирпичом. Справившись с очередной лужей, Василиса поднялась по мокрым ступеням, ведущим ко входу.
Наручные часы, покрытые каплями, показывали: до сеанса оставалось пятнадцать минут.
Все пришедшие уже расселись в зале, занята была примерно треть мест, как всегда. Могло быть и больше, но утро пятницы не лучшее время, а вечерние часы директор театра выделял репетициями или постановкой пьесы «Без вины виноватые», проходившей с аншлагами.
Впрочем, результат был неплох, около ста двадцати человек, что давало примерно девятьсот шестьдесят рублей. Половину забирал ушлый директор, ещё процентов десять уходило на технический персонал и обслуживание, несколько — на подсадных уток: десяток «пациентов», грамотно раскиданных по рядам. Ну и плюс брошюры, с листовками и объявлениями. В сухом остатке двести пятьдесят-двести восемьдесят рублей. Часть суммы — ей. Скромно, но для молодой девушки достойно.
Ещё полгода таких сеансов, и можно попробовать выйти в эфир, на радио. Пока вероятность этого оставалась призрачной, хоть накопления уже были приличные, что в будущем позволило бы Бирюзе через свои связи аккуратно «подмазать» нужных людей в горкоме. Такой широкий шаг «в народ» — взлёт и перспектива для раскрутки.
Стоя у входа, помощница Бирюзы внимательно смотрела в зал, вытирая мокрые от дождя ладони о джинсы. Публика тихонько перешёптывалась, что не могло не радовать. Мёртвая тишина — плохой знак, вялая толпа — вялый выхлоп. После сеанса нужен огонь, чтобы люди загорелись, обсуждали, а сарафанное радио не замолкало, раскидывая сети для других рыбёшек.
Василиса расстегнула кожаную косуху, подтянула ремешок сумочки и поправила каштановые волосы на плечах, слегка взъерошив их для пышности, насколько это было возможно после непогоды. Затем, осторожно прикрыла за собой двери, в надежде остаться незамеченной.
Не тут-то было. Где-то впереди, в последнем ряду, обернулась грузная и растрёпанная женщина, чуть не свернув себе шею. Увидев вошедшую, её глаза округлились. Она поднялась и расталкивая других поспешила к Василисе, заплетаясь в собственных ногах. Через мгновение, та бесцеремонно подлетела в упор, тяжело вздыхая и бросая на ходу скрипучим голосом: