Даниил Баюшев – Злые вопросы зумерам (страница 1)
Даниил Баюшев
Злые вопросы зумерам
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
РАССКАЗЫ
Секреты
Номер моей школы был 221. А почему? Если посчитать все школы в городе: 217, 218, 223… Хватит пальцев на двух руках. Откуда взялось это двести двадцать первое? Это был первый секрет.
Вот представь: лежишь ты на пляже в Сочи или Геленджике, а к тебе подходит дядя – злой, страшный, шпион – и мягким, таким бархатным голосом спрашивает: «Мальчик, а ты из какой школы?». И если скажешь, что из пятой или третьей – значит, ты из маленького города. Возможно, нового. А возможно, даже закрытого. Атомного. И тогда…
Кажется ерундой. Но в это верила Система. В нашем городе, за шестью рядами колючей проволоки, из девяти имеющихся школ не было ни первой, ни третьей, ни пятой. Все номера – больше 220. Такая конспирация. Секреты.
А ещё у нас была «база оборудования». Туда часто уезжал отец. Там проволоки было не шесть рядов – а, кажется, все двенадцать. Внутри закрытого города – особо закрытая территория. Туда даже местные жители могли попасть только при наличии особого пропуска. А если он у тебя был – СССР становился той страной, которую ты уже не покинешь. Никогда. Этот пропуск накладывал гриф: «невыездной». Пожизненно. Периметр в периметре. Система.
Конечно, когда ты мальчик, тебе дико интересно: а что же делает твой отец? Где работает?
Ответ был весьма размыт и туманен: «Что-то с электроникой. Какие-то шумы и помехи в оборудовании. Радиоэлектроника, короче».
– Пап, а почему мы живём за колючей проволокой, а на твоей «базе» – ещё один периметр? Ряды колючки, пропускной пункт, вышки с солдатами и винтовками, молчаливые овчарки у конвоиров с автоматами, бесконечно блуждающие вдоль аккуратно вспаханных и разровненных борозд между рядами?
Ответ был примерно такой: где-то далеко-далеко, в Сибири, делают атомную бомбу. Которая важна, нужна и вообще не обсуждается. А у нас тут ничего такого нет. Так, бывает, на базу привезут что-то уже отработанное, разобранное, неважные детали, а потом увезут обратно – куда-то ещё, в туман и бесконечность бескрайней страны.
– Аааа.
Легенда. Секреты.
Это потом, когда я уже жил в столице, они там, в Заречном, построили музей выпускаемой продукции. И там было всё. Полный ассортимент – от маленьких, для ствольной артиллерии, атомных снарядов на 9 килотонн до самых больших атомных бомб, которые по размеру – как самый большой трактор или небольшой дачный домик. Только по цене – как из чистого золота. Даже отец, тогда, понимал, что это цена, которую СССР не смог заплатить. Золотые бомбы сколлапсировали его в самих себя. Слава Богу, кроме испытаний, так ни разу и не взорвавшись. Пока.
А тогда отец не врал. Это была легенда для сына. Секреты.
Я никогда не имел к нему никаких претензий – это не он врал, это была откровенная ложь самой системы – моя чистая правда.
И вот я помню один день. Тот же самый Серёга. Но мы уже выросли. Большие уже пацаны, лет по 13. Свой пропуск на въезд в город мы ещё не имели, но выехать из него уже могли сами – не маленькие. А потом папа встретит на проходной и проведёт всех – высший уровень доступа тем и отличался: можно провозить в город всех детей без досмотра, а не только своих.
Мы с Серёгой на великах. Быстрых, почти спортивных, собранных своими руками из разных и найденных в родительских гаражах деталей. Едем с самого утра. Солнце, отчаянно летний запах: шишек, иголок, высушенных на солнце, и сухого-сухого кварцевого песка. Едем к одной из проходных – все они, плюс-минус, на одно лицо: стальные ворота, выкрашенные в стальной же цвет, но ржавчина там и сям просачивается сквозь краску всё равно, бесконечные ряды колючки вокруг, вышка с солдатом. Ружьё.
А мы едем и, конечно, заблудились, бешеной собаки – двести вёрст не крюк. Перепутали выезд из города с въездом на ту самую «базу оборудования». Место, к которому могут подъехать только автомобили с спецпропуском. А пешеходы? Не знаю. Их там и быть не могло – далеко в лесу, и грибникам тут не место.
А мы едем с одной надеждой – вырваться из всех этих рядов, чтобы попасть на море! Нет, не Чёрное – в Пензе своё море, Сурское. И оно от города близко. Полчаса-час на велике. Туда мы и мчим с самого утра. Купаться. Счастливые.
Вот они, стальные ворота. За ними – должно быть наше море. И вдруг с вышки – крик:
– Стой!
А мы чего? Мы едем на море.
Едем ближе.
– Стой! Стой!
Ещё ближе.
И тогда уже совсем отчаянно:
– Стой! Стрелять буду!
Непонятно. Что за чушь?
И только подъехав вплотную, мы поняли. «Проходная» – не та. Не тот КПП на въезд-выезд в город, который мы проходили сотни раз. Это новые ворота. И там парень-срочник орёт, красный уже от натуги, пот на лбу, перезарядил уже, громко щёлкнув затвором, и направил прямо на нас, полуголых пацанов, свою винтовку Мосина:
– Стой! Стрелять буду!
И по инструкции, если бы мы подъехали ещё ближе… Что? Выстрел в воздух? А зачем тогда на нас навёл? Огонь на поражение? Инструкция – безупречная система защиты.
Тут мы смекнули. Резкий разворот на 180 – и крути педали, пока не дали. Весело. И немножко страшно. Пронесло.
Но вопрос-то остался. К этому простому, деревенскому, круглолицему, с красным потным лицом – 18-летнему пацану-срочнику: а стрельнул бы?
Молоток
Зима в Заречном. Город-призрак, вырубленный в сосновом бору под Пензой. 221-я школа, 1-й «В». И мы со Смирновым – Вовкой, но мы все зовем друг друга по фамилиям, серьёзно – возвращаемся домой. Ранец огромный, ты маленький, катимся по заснеженным дворам среди серых пятиэтажек, выстроенных не рядами, а хаотично, витиевато, будто кто-то небрежно рассыпал кубики между корабельными соснами. Солнце, низкое, янтарное, красит снег в золото и розовый. И сосульки. Везде. Большие, массивные, как ледяные кинжалы, и маленькие, хрупкие, как крылья стрекоз. Они свисают с крыш, с карнизов, с водосточных труб и переливаются на солнце, а на самых кончиках – капля. Раз-два в секунду.
Оттепель.
Мы зашли ко мне. Взяли молоток. Ну как молоток – молоточек, игрушечный почти, с круглой черной головкой и тонкой деревянной ручкой, как у сапожника или радиоинженера-любителя, каким и был по факту мой отец. Молоток был из его святая святых – шкафа с аккуратно разложенным инструментом, где в строгом порядке лежали отвёртки-звёздочки, плоскогубцы-утконосы, пассатижи, напильники, надфили, кусачки, ножовка по металлу, кернер и шило. Рядом, в жестяных банках из-под кофе «Индийский» или «Чёрная карта», гудели от тяжести их содержимого: болты, винты, гайки, шайбы, гроверы, клеммы, шурупы – саморезы и по дереву, припои, транзисторы в чёрных пластмассовых корпусах, резисторы с разноцветными полосками, конденсаторы, диоды, прозрачные и пузатые радиолампы и лампочки от карманного фонаря. Весь мужской, пахнущий сталью и густым машинным маслом, мир СССР.
Мы взяли молоток и пошли сбивать сосульки. Кулаками-то не сломаешь, а так – запросто. Да и сама ледяная добыча становилась грозным оружием – мечом, палицей, стрелой.
Стучали.
Поочерёдно. Сперва по маленьким – они звонко откалывались и падали в снег, как хрустальные дротики. Потом замахнулись на большую, толстую, с карниза второго этажа. Били, нанося точные, как нам казалось, удары. Лёд был крепче железа.
И конечно, я сломал молоток. Не сосульку – молоток. Ручка переломилась у самого основания, с тихим, предательским хрустом. Тонкая, лакированная, она просто сложилась, и пузатая черная головка с глухим стуком упала в снег, оставив в моей руке бесполезный деревянный обрубок.
Наступила тишина. Шум двора – гул далёких машин, крики детей – отступил, словно кто-то выдернул штекер из розетки мира. Остались только мы, обломок в моей руке и огромная, нетронутая сосулька, которая теперь казалась не добычей, а обвинителем.
Сперва пришёл страх. Чистый, животный. Потом – обида на собственную глупость. Такой маленький молоток, такой тонкий черенок, такие огромные сосульки… Зачем так долбить? Зачем? Папа будет ругаться. Наверное. Или нет? Не знаю. Возможно, школа, пионерия, долг и страх перед позором, бесчестием – всё это сплелось в один тугой, холодный узел под рёбрами. Мне было шесть, и я стоял перед первой в жизни настоящей, недетской дилеммой: признаться или соврать.
Для взрослых всё очевидно: ну сломал сын несчастный молоточек, подточить ручку – минутное дело инженеру, папа наверняка бы рассмеялся: «Ну, богатырь заломал березоньку…». Но я не был взрослым. Я был ребёнком, лицом к лицу столкнувшимся с непонятной, но неумолимой системой последствий. Я растерялся. Испугался. И принял самое детское, самое глупое и самое логичное в тот момент решение.
Я просто выбросил молоток. Обломок ручки и головку – в разные сугробы, подальше от места преступления, будто если спрятать орудие, то и само преступление растворится. Исчезнет. А потом, когда папа вечером его долго искал – «Сын, не видел мой маленький молоточек?» – я соврал. Глядя в пол, краснея ушами, сказал: «Не знаю».
И вот это «не знаю» стало сто раз тяжелее любого молота. Стыд за ложь был жгучим и странным. Но ещё обиднее, ещё глупее было другое – зачем я выбросил молоток? Зачем я выбросил папин инструмент, частичку того самого чёткого, правильного, мужского мира из шкафа? Почему страх оказался сильнее доверия?