Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 42)

– А это Виктор?

Я сразу узнаю его. Сверкающие глаза, тонко очерченный рот, во всем его виде – врожденное превосходство. Он сидит на джипе, в непринужденной позе, но взгляд сосредоточен, одет в военную рубашку и шорты. По тому, как он смотрит в камеру, я, кажется, понимаю его отношение к фотографу: будто смотрит на лучшего друга, которому, однако, не хочет показывать свои карты.

Затем вижу портреты из фотостудии. Лица, на которых запечатлено то, что невозможно себе представить. Усталость путешественников, их изумление от прибытия.

– Где ты нашла чемодан?

– В глубине чулана. Я сбила замок.

Почему он его спрятал? Как кто-то может упаковать семью в чемодан, засунуть в чулан и забыть о ней?

Там, наверное, сотни фотографий. И ни на одной нет Морица. Только на обороте можно разобрать его подписи. «Хайфа 1956», «Хайфа 1952», а также штамп ателье.

Морис Сарфати, улица Яффо.

Он видит все, но сам остается невидим.

Вот его жизнь в фотографиях, разложенных на обеденном столе, а посреди – две тарелки пасты. Я открываю вино. Жоэль сортирует фотографии. Не в хронологическом порядке, а по людям. Она протягивает мне черно-белую фотографию класса. Девочки вместе с мальчиками, сидят за партами, у всех в руках тонкие листы мацы. Я узнала бы ее и без подсказки: девочка с темными кудрями и самой сияющей улыбкой. Хотя сидит с краю.

– На Песах мы все вместе пели. Об исходе из Египта. Мы – рабы… В это время мы все должны были наклонять головы вниз, а затем поднимать руки вверх и петь громко, изо всех сил: Теперь мы свободные люди! В нашем школьном классе собрались дети из разных уголков мира, но старый миф спаял нас вместе.

Действительно, дети выглядят совсем по-разному. На стене позади них – флаг страны, которая моложе их самих.

– Ты и представить себе не можешь, как мы, мелюзга, гордились. Моя мама сказала тогда: «С тех пор как существует Израиль, мы ходим по миру с высоко поднятой головой. Раньше нас некому было защитить. Теперь мы сами себе хозяева. И если они снова нападут на нас… мы будем защищаться».

Я переворачиваю фотографии. На обороте всегда написано «Хайфа». Будто Мориц никогда не покидал свой маленький мир.

– Он был в Яффе во время войны?

– Не знаю. Я не спрашивала. А он ничего не рассказывал.

– А что вы знали про людей, которые там раньше жили?

– Про арабов?

– Да.

– Они ушли.

– Почему они не вернулись?

– Ну, так получилось.

Обычно Жоэль готова говорить часами, а тут отделывается парой слов. Это напоминает мне манеру моей бабушки, когда я спрашивала о Морице. Он пропал без вести, в пустыне. Доедай пирог. Если память – это конструкция настоящего, то легче жить с пустотой, чем с грузом слишком большого знания. Моя бабушка была мастером в искусстве притворной правды. Но если мертвых можно вытеснить прочь, то живые все еще здесь. Иногда, когда никто их не ждет, они стучатся в дверь.

– Ты видела в школе арабских детей?

– Нет, школы были разделены. Зачем тебе знать? Все это давно прошло.

– Потому что для Элиаса это вовсе не прошло.

– Послушай, мой папá был самым добрым человеком, какого я знала. Он ненавидел войну. Он был для всех хорошим другом. Конечно, был и…

– Кто?

– Был Виктор.

Она произносит это таким тоном, как говорят о людях, которых не принято упоминать. Его имя связано с так и не зажившей раной. Именно отсутствующие, думаю я про себя, держат в руках ключи ко всем загадкам. Жоэль судорожно перебирает фотографии, не находя того, что ищет.

– Они были связаны, – говорит она. – Не было Виктора без Мориса, и не было Мориса без Виктора. Понимаешь?

Я не понимаю. Пока нет. И потом она рассказывает историю, которая могла бы произойти в моей семье, даже должна была бы произойти, но так и не произошла. Об этом всегда мечтала моя мама: история об отсутствующем человеке, который возвращается.

Глава

21

Формирование идентичности всегда требует «другого», контуры которого зависят от того, как мы осмысляем и переосмысляем его отличие от «нас».

Ясмина особенно любила одну передачу на радио «Голос Израиля». Она называлась «Вы их знаете?», и если в полдень открыть окно, то ее можно было услышать почти из каждой квартиры на улице Яффо. Передача объединяла, вокруг нее собирались, как вокруг костра, и так люди становились сообществом. Правда, в программе было больше вопросов, чем ответов:

Рина Бирман из Люблина, которая сейчас проживает в кибуце Хазорея, ищет свою сестру Тувию Химмельфарб, урожденную Бирман. Моше Гранот, урожденный Грановский, родом из Катовице, проживает в доме иммигрантов в Раанане, ищет свою жену Алису Грановскую, урожденную Добкину, из Харькова.

Иногда в программе все же были ответы, истории, от которых сердце Ясмины билось быстрее. Например, приехавшая в Хайфу в январе 1949 года Рифка Ваксман шла за покупками по улице Герцля, как вдруг в солдате, выходящем из джипа, узнала своего сына Хаима Ваксмана. Восемь лет назад война разлучила их, когда ему было всего четырнадцать лет. Вплоть до этого дня она считала, что сына убили нацисты.

На следующий день на улице Яффо все пересказывали друг другу эту историю: в булочной, у мясника и прямо на тротуаре, где люди усаживались на старых стульях перед домами и часами обсуждали тот спектакль, что разворачивается перед их глазами, – спектакль, в котором и им самим отводилась роль. Рифка и Хаим Ваксман казались то близкими родственниками, то кинозвездами, чьи личные секреты принято обсуждать с безмерным участием, даром что никто с ними не знаком. Их встреча воплощала заветное желание, которое многие привезли с собой в эту страну, но исполнение которого было даровано лишь очень немногим. Так что встреча других людей уже становилась утешением.

Ясмина не потеряла родственников в Холокосте, но переживала эти истории так, будто они случались с ее собственной семьей. Когда она рассказывала об этом за ужином, Морис внимательно слушал, но ничего не говорил. Он был, пожалуй, единственным человеком на улице Яффо, кто, радуясь счастью других, не думал при этом о собственных надеждах. Он выбрал себе пристанище, где его никогда не найдут люди, которых он оставил. И не оглядывался назад. В его новом паспорте было написано: «Действителен для всех стран, кроме Германии». Дома Ясмина не задавала вопросы про его близких в присутствии Жоэль, а на улице Морис так живо интересовался судьбами соседей, что никому не приходило в голову спросить о его собственной семье. В мире, где все говорили наперебой, он был единственным, кто слушал. Морис существовал для других; он до такой степени отточил искусство невидимости, что даже во сне больше не говорил по-немецки. Сегодня все любят повторять «Будь собой!», но в то время Морис выжил лишь потому, что был кем угодно, только не собой. И так вжился в эту роль, что уже не скучал по себе прежнему. Он даже перестал бояться разоблачения, настолько искренне слился со своим новым «я». Единственное, что его тревожило, – что женщина, которой он вверил свою судьбу, будет скучать по другому человеку, которого он никогда не сможет ей заменить, как бы ни старался.

Они не видели его в течение всей войны. Когда в госпиталь Ясмины доставляли раненых солдат, она боялась и в то же время надеялась, что среди них окажется Виктор. Но все они были незнакомцами. Она могла бы порасспрашивать о нем. Но запретила себе это. Она закрыла в своем сердце дверь, чтобы никогда больше не открывать ее. Чтобы не утонуть в том, что пряталось за этой дверью. Ясмина и сама не понимала своих противоречивых чувств: когда Виктора объявили мертвым, она уверяла себя, что он жив, но теперь, когда он оказался жив, она решила, что для нее он мертв. Однако надолго удержаться в этом оказалось для нее невозможно. И однажды она поймала себя на том, что тайком читает списки раненых в других отделениях. Его имени нигде не было.

Морис задавался вопросом, скучает ли Ясмина по Виктору, но никогда ее об этом не спрашивал. Слишком много было повседневных забот. Они часами простаивали в очереди за бутылкой молока, а чтобы купить цыпленка, приходилось ждать по нескольку дней. Оказавшись перед дилеммой, ограничить массовую иммиграцию либо нормировать продукты питания, правительство решило ввести продовольственные талоны: 200 граммов моркови за 85 милей [40] в понедельник, яйца всмятку в среду, замороженная треска в четверг и, если повезет, один банан за 120 милей в воскресенье. В булочной был только один стандартный хлеб, черный и круглый, на вкус как картон. Соседи держали на балконе курицу, чтобы обменивать яйца на талоны на одежду и обувь. Ясмина потеряла работу в больнице. Война закончилась, раненые больше не поступали. По улицам слонялись безработные. Все пустовавшие квартиры были уже заняты, и первоначальная солидарность с еврейскими иммигрантами сменилась презрением к новоприбывшим. Слишком много североафриканцев, слишком много иракцев, слишком много преступников. Три самолета в день приземлялись в аэропорту Лод, из которых выходили йеменские семьи: темные напряженные лица, кричащие дети – чужаки в Земле обетованной. Эти люди выглядели совершенно иначе, были одеты иначе, пахли иначе и молились иначе, так что некоторые ашкеназы вовсе и не считали их настоящими евреями. Гиора Йосефталь, сотрудник Еврейского агентства, ответственный за интеграцию, сформулировал так: «Израиль хочет иммиграции, но израильтяне не хотят иммигрантов».