Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 44)
– Эх, германцы. Вы повсюду добрались, так? – сказал Виктор с ухмылкой.
Морис инстинктивно обернулся, испугавшись, что кто-то может услышать. Он разозлился на Виктора. Тот же прекрасно знает, что Морис решил больше не быть немцем. И знает, чем он пожертвовал ради этого. Причем из-за него, Виктора. Так что мог бы относиться к Морису хоть с минимальным уважением. И позволить ему то, что делали все сходившие тут с корабля: примерить новую жизнь, как новое пальто. Как и сам Виктор, решивший отныне быть не Виктором, а Ави. Хотя, возможно, именно тут кроется фундаментальное непонимание между ними, ведь народ Виктора был почти уничтожен, и память об этом никогда не исчезнет. Они никогда не будут равными, что бы он, Морис, ни сделал. Не в этой стране. Тут не Америка.
– Добро пожаловать в империю доброго господина Бернштейна, – сказал Виктор, указывая на разбитую витрину.
За стеклом виднелось темное помещение, покинутое и полностью разоренное. Виктор толкнул ногой покосившуюся дверь и вошел. Морис, поколебавшись, последовал за ним. Плиточный пол в грязи. Стены черные. Наверно, был пожар. Но копотью не пахло, только плесенью и мышиным пометом.
– Как тебе это нравится?
Морис не понимал, к чему он клонит. Виктор отшвырнул ногой пустые бутылки.
– Раньше тут была небольшая типография. У Бернштейна прежде была типография в Берлине. Но в тридцать восьмом твои товарищи ее разгромили. Бернштейну с женой удалось спастись. Тут им пришлось начинать с нуля. Очевидно, им приглянулся район. Люди говорили по-немецки, повсюду чистота… и какой-то темплер сдал ему в аренду помещение.
– Нацист?
– Не все немцы были нацистами. – Виктор бросил на Мориса ироничный взгляд, который тот проигнорировал. Он все еще не понимал, зачем Виктор привел его сюда. – Ты же сказал, что хочешь вернуться к прежней профессии. Вуаля!
Морис застыл в изумлении.
– Мои друзья обрадуются, если тут начнется новая жизнь. Представь: свадебные фотографии, фото на паспорт, да все, что нужно людям… Места достаточно, не так ли?
– Кому принадлежит это помещение?
– Нам.
– Как так?
– Дома теперь принадлежат государству, а государство – это все мы.
– Но…
– Я знаю ребят, которые этим заведуют.
– Но это законно?
Виктор засмеялся:
– Конечно.
Морис осторожно прошел по осколкам в заднее помещение типографии. Там, где когда-то стояли станки, все было разворочено. Дыры в стенах. Забитые досками.
– Что здесь произошло?
– Он печатал немецких писателей, этот господин Бернштейн. Знаешь Арнольда Цвейга?
– Нет…
– Я тоже. В общем, это был немецкий еврей, родом из Силезии, жил на горе Кармель и писал по-немецки. Здесь издавали журнал с его статьями под названием «Ориент». Кое-каким людям это не понравилось. Потому что по-немецки, знаешь ли. Лучше бы писал на иврите. Так что они взорвали это место.
– Каким людям?
– Не думай об этом. Тебе подходит?
– Где сейчас Бернштейн?
– Сердечный приступ.
– А его жена?
Виктор пожал плечами.
– Либо это место занимаешь ты, либо кто-то другой.
Морис чувствовал, как колотится сердце. В задней части достаточно места для фотолаборатории. А в передней можно устроить студию.
– Даже не знаю, что сказать, Виктор.
– Просто скажи «да».
– Но я не могу себе позволить оборудование.
– Мы все достанем.
– Откуда?
– Позволь мне побеспокоиться об этом.
Мориса переполняли чувства. Он уже все это видел: где поставит свет, где установит штатив, какие фоновые обои выберет. Это было прекрасно. Маленькое, но собственное дело. Внезапно он почувствовал глубокое изнеможение. Захотелось сесть. Он так долго старался убежать от себя. Бежал, снова и снова, сбрасывая кожу, одну за другой, чтобы пропала вся прежняя жизнь. Чтобы стать полностью неузнаваемым. А здесь он мог вернуться к изначальному «я» – истинному, не испорченному. Каждое утро он будет открывать собственное ателье, со своим именем на двери, с клиентами, которые знают его и здороваются с ним, с его собственной печатью на обратной стороне фотоснимков.
– И что я тебе за это должен?
– Ничего.
– Я не могу это принять.
– Это самое малое, Морис. Я хочу, чтобы у вас все было хорошо.
Морис пристально смотрел на него – не дернется ли лицо, не отведет ли глаза, что угодно, что подтвердило бы его опасения о нечестности Виктора. Но тот лишь улыбался своей неотразимой уверенной улыбкой, и Морису ничего не оставалось, как пожать протянутую руку. Ему так хотелось, чтобы они снова могли доверять друг другу.
Теперь уже нельзя было не рассказать Ясмине. И он рассказал в тот же вечер, на кухне, когда уложил Жоэль спать. Но не упомянул про первые два визита Виктора, чтобы она не спрашивала, почему он это утаил. Ему казалось, ей лучше знать о том, что Виктор жив. Иначе мысли о том, жив он или мертв, будут постоянно преследовать ее, как беспокойный дух.
– Он в порядке, – сказал Морис. – Передает тебе привет.
Это была ложь, потому что Виктор ни словом не упомянул о ней. Ясмина продолжала мыть посуду.
– Слив снова засорился, – сказала она, и Морис достал плоскогубцы, чтобы открутить трубу.
Вот и все. Никаких вопросов о том, когда он уволится из порта, когда сможет открыть студию или доволен ли он. Разумеется, у него на лице было написано, как ему хочется разделить с ней эту радость. Но она не собиралась давать ему эту возможность.
Уже на следующий день Морис отправился в жилищное ведомство, чтобы оформить ателье в Немецкой колонии, но Ясмина находила любые предлоги, чтобы не включать эту точку в свой мир, хотя ателье находилось всего в нескольких минутах ходьбы от дома. Ее логика была невероятно проста: раз Виктор для нее не существует, значит, ателье тоже не может существовать. Когда Морис сообщил, что подписал договор аренды в присутствии Виктора, она кивнула, но не проявила никакого интереса. Пока Морис проводил все вечера и выходные, ремонтируя будущее фотоателье, она ни разу не заглянула к нему. Когда он сказал, что ему помогает Виктор, она занялась стиркой. Морис уже жалел, что сказал правду. Он понимал истинную причину этого игнорирования, хотя никогда не заговаривал о ней, – то была не обида на Виктора, а ревность к его дружбе с Морисом. Неважно, что связывало двух мужчин, но Ясмина считала, что Виктор принадлежит только ей.
Морис верил, что все получится. Вдохновленный тем, что у него появился свой маленький островок в море неопределенности, он выгреб горы мусора, застеклил разбитые окна, заложил кирпичом дыры, оштукатурил, покрасил, выложил плиткой пол, нашел мебель на аукционах и возвращался домой только поздно вечером, запыленный, с израненными руками. Русские соседи, пекарь Абель и Джеки из порта помогали ему. Морис осознавал иронию: наибольшую поддержку он всегда получал от евреев. Родители Ясмины, прятавшие его от союзников в Пиккола Сицилии. Соседи с улицы Яффо, которые сами мало что имели, но несли ему все, что могли где-то достать. И конечно, Виктор, который взял его под крыло, защищая от любых ведомств. Морису не нужно было звезд с неба. Все, чего он хотел, – это немного нормальности. Возможность начать с того места, где у него отобрали его жизнь, одев в военную форму и отправив на самолете в чужую страну. Благодаря студии он сможет вернуть собственную жизнь. А когда снова станет ее хозяином, думалось ему, он сможет обеспечить семью.
Глава
22
Все получилось совсем не так, как надеялся Морис. Известие о том, что Виктор жив, вовсе не успокоило Ясмину. Наоборот. Новость о том, что он в Хайфе и общается с Морисом, выбила ее из равновесия. Возвращаясь домой с рынка, она боялась обнаружить в своей кухне Виктора, потому что Морис не смог ему отказать. Ее приводила в ярость мысль, что именно Морис позволил Виктору вернуться в ее жизнь. Но виду она не подавала. Вместо этого часами бродила по городу, лишь бы не возвращаться домой.
Однажды в своих бесцельных скитаниях Ясмина шла вдоль гавани, наблюдая за приближающимся кораблем. Он был белым и отличался от других кораблей, потому что люди, стоявшие на палубе и смотревшие на город, едва возвышались над перилами. Это были дети. Когда лини полетели на причал и корабль медленно пришвартовался, внимание Ясмины привлекла девочка с черными волосами, которая не махала руками, а просто удивлялась, будто не понимая, где она находится. Ясмина попыталась представить себе, откуда прибыла эта девочка, и вдруг увидела себя, это было, наверно, ее самое раннее воспоминание, и скорее даже не воспоминание, а ощущение – пронзительное, похожее на сон: длинный холодный коридор детского дома в Карфагене, другие дети вокруг и семья, входящая в дверь – отец, мать, сын. Она инстинктивно поняла, что это семья, хотя у нее самой никогда семьи не было. Отец, перекинув через руку зимнее пальто, беседовал с монахом, мать в мехах и сын, которому едва исполнилось семь лет, в большой кепке, коричневых ботинках и со взглядом, в котором читалось превосходство: он был здесь самым старшим, и у него имелись родители. Хорошие родители. Казалось, ему разрешили выбрать себе братика или сестренку, потому что он указал на мальчика рядом с Ясминой, но отец одернул его и указал на нее, Ясмину, и сказал слово, которое все изменило: