Даниэль Кельман – Светотень (страница 24)
— Откуда вы знаете, что я здесь? — спросил Пабст.
— Вы полагаете, мы можем не знать, что величайший немецкий режиссер вернулся в страну? Дорогой мой, я понимаю ваше желание жить инкогнито,
— Моя мать, — сказал Пабст.
— Вот оно что.
— Она заболела. Мы поехали к ней, а тут началась война, и границы —
— Между прочим, вы создаете нам массу работы. Вы представить себе не можете, сколько мы по вашему поводу получаем писем. От соседей. «Коммунист вернулся, арестуйте его», от пекаря в вашей прекрасной деревне, «каждый день жидовская шлюха приходит за хлебом, сделайте что-нибудь», и анонимных очень много, все одним и тем же почерком, очевидно, от кого-то, очень хорошо знающего ваш домашний распорядок. Лучше не буду вам цитировать. Государство у нас аккуратное, процесс всегда проходит положенный бюрократический путь, гестапо в Граце пересылает бумаги берлинскому гестапо, оттуда все идет в министерство, в отдел кинематографа, затем лично в бюро министра, который к вам весьма расположен. Кстати, как она себя сейчас чувствует, ваша почтенная матушка?
— Хорошо, спасибо.
— Однако неужели здесь, — Кремер обвел жестом грязный ковер, шаткий столик и влажные пятна на низком потолке, — подходящие условия для пожилой и нездоровой дамы? Не хотите ли вы по крайней мере переехать в бельэтаж?
— Мы там и жили.
— И что случилось?
Пабст не ответил. Кремер вопросительно показал на дверь, к которой, они оба это знали, приник ухом с другой стороны неопрятный человек. Пабст кивнул.
— Ну уж эту проблему решить легко. А что касается вашей матери — может быть, устроить ее в пансионат? Только скажите, обеспечим прекрасный номер. Где захотите. С живописным видом. Об оплате можете не беспокоиться.
Пабст молчал.
— Желаете поставить? — Кремер указал на томик «Гамлета». — Спектакль или фильм? Стоит только сказать. Могу себе представить, насколько вам интересен этот материал. Талантливый герой, на многое способный, но никак не может решиться!
— Но Шекспир — англичанин.
— На бумаге! Душой он немец. Его все наши театры ставят. Если бы вы не прятались от мира как крот, давно бы это заметили. Наши лучшие актеры так истинно, с такой… глубиной чувства перевоплощаются в его персонажей, что Англии остается только краснеть от стыда!
— А страны краснеют?
Горло Кремера перехватило. Его бросило в жар. Опять он сказал не то, опять образованные люди над ним смеются, не то слово, не тот нюанс, не та аллюзия. Снова он получил подтверждение, что никогда не будет среди них своим.
Но теперь это было неважно. Теперь все было иначе. Он мог говорить что угодно, когда угодно и как угодно. Никто больше не посмеет над ним смеяться, и что бы он ни сказал, его будут слушать, а если не будут уважать, то не подадут виду.
— Предлагаю обсудить следующий шаг, — сказал он. — Вы здесь. Снова дома. Это хорошо. В такой момент надо быть на родине, надо сплотиться вокруг родного флага, привнести посильный вклад в общее дело, все это чувствуют, кроме безродных космополитов, чьи попытки прислужить новым господам мы с вами наблюдали за границей.
Пабст помрачнел, и Кремер понял, что зашел слишком далеко. Конечно, не стоило напоминать ему о Голливуде, о ярком небе и пальмах, об умных и веселых людях. Кремер и сам скучал по Лос-Анджелесу, до сих пор ему часто снился причал в Санта-Монике, мерещилось солнечное тепло на макушке и песок под ногами. Насколько сильнее должен был тосковать по этому месту Пабст — у него-то там и вправду были друзья, в то время как Кремер общался только с одним-единственным сотрудником генконсульства, неким Эггебрехтером из Мюнстера. По понедельникам тот приходил в пустоватый дом Кремера играть в карты, и оба с большим тщанием подбирали слова, так как каждый знал, конечно, что другой посылает рапорты домой. Больше всего Кремер скучал по своему пуделю Харро, которого пришлось усыпить, с собой его взять было нельзя.
— Вы здесь, — сказал Кремер. — И это главное. Мы видим это, мы понимаем.
— Ничего вы не понимаете!
— Я понимаю, что вам как-то нужно жить дальше. Вы, наверное, думаете, что все это ненадолго. Ждете, что закончится война, и вы с семьей уедете во Францию или сразу обратно за океан, и вернетесь там к своей старой жизни.
Кремер замолчал. Но Пабст, который лишь немного поник и сжался при этих словах, на провокацию не поддался, ничего не ответил. Снаружи донесся хруст, потом что-то вроде стона: человеку перед дверью, похоже, было трудно стоять на месте.
— С вами желает поговорить министр, — сказал Кремер. Он сложил руки на груди и внимательно посмотрел на Пабста. Это предложение было его козырем, мечом, стрелой. Услышав его, один знаменитый актер в радостном возбуждении запрыгнул на стул. Главный редактор левой газеты от страха наделал в штаны. Кремер бросил взгляд на брюки Пабста, потом на его очки, в которых отражался светлый прямоугольник окна, справа пересеченный царапиной. Ничего. Ни радости, ни страха. Жаль.
— Благодарю вас, — сказал Пабст. — Постараюсь как можно скорее явиться в Берлин.
— Когда?
— Пока не знаю. Здоровье мое не в лучшем виде. Несчастный случай. Мне не так легко покинуть дом. И матери нужен уход.
— О вашей матери, как я уже говорил, мы готовы позаботиться. Могу немедленно отдать соответствующее распоряжение.
За дверью отчетливо раздался кашель. Кремер встал и резко распахнул ее. «Семью Пабст снова вселить в бельэтаж!» Не дожидаясь ответа, он захлопнул дверь и сел. Вот так-то, подумал он, вот как это делается, кратко и сурово. Далеко он ушел, а ведь был когда-то простым почтальоном!
— Послезавтра вас устроит? — спросил он. — У вас будет завтрашний день на сборы.
— Это было бы весьма неудобно. Мне нужно поправить здоровье. Я в прошлом году упал с лестницы, серьезно пострадал, перелом бедра и сотрясение мозга, я пока не в состоянии —
— Как вам будет угодно. Вы же не под арестом.
После этой фразы Кремер замолчал — во-первых, чтобы дать ей подействовать, а во-вторых, потому что при мысли о почтовом прошлом вспомнил своего начальника, социалистишку по фамилии Хунгерманн. Придирался к Кремеру с утра до вечера, боров усатый. Интересно, он все еще работает на почте? Продвинулся по службе с тех пор, наверное, несколько раз. Но это тебе не поможет, подумал Кремер. Я до тебя доберусь.
— Вы же не под арестом, — повторил Кремер и с улыбкой посмотрел Пабсту в глаза. Вот только если Хунгерманн успел вступить в партию, тогда всё.
— То есть, если я не поеду, то окажусь… — Пабст снял очки и принялся чистить их об лацкан пиджака, — …под арестом?
Кремер все еще улыбался. Несколько секунд он молчал, потом хлопнул в ладоши и поднялся.
— Вынужден отказаться, увы, — сказал он. — Срочные дела. Пора в путь.
— От чего отказаться?
— От вашего приглашения отобедать.
— Я вас не приглашал.
— Неужели вам действительно нужно было это еще и произнести вслух? Да, почтенный мэтр, не пригласили, проявив необъяснимую невежливость, я же спас положение тем, что с благодарностью отклонил приглашение, которое вам следовало сделать. По крайней мере один из нас умеет себя вести.
Кремер протянул руку, и Пабст машинально, не успев подумать, пожал ее. В прошлый раз, подумал Кремер, ты еще обозвал меня мерзавцем и угрожал мордобоем. Прогресс налицо.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал он. — Я вижу, у вас бедро болит. Если нужен хороший врач, мы тоже можем помочь.
Кремер подождал мгновение, но Пабст не отвечал, и он вышел.
Коридор был пуст. Кремер миновал кухню. На полу сидели две девочки. В волосах банты, лица будто вылеплены из теста. У Кремера мурашки пробежали по спине.
— Вас как зовут? — спросил он.
— Иди отсюда, — сказала та, что постарше.
Кремер набрал было в легкие воздуха, хотел накричать на них, но вспомнил, что выяснять отношения с крестьянскими детьми ниже его достоинства. Побагровев, он пошел дальше. Толкнул тяжелую дверь, вышел на улицу. У выхода стоял хаусмайстер с лопатой в руках.
— С семьей Пабст отныне обращаться с уважением!
Тот пробормотал что-то, поклонился, подобострастно жестикулируя. Но как раз когда Кремер открыл рот, чтобы сказать, что детей надо воспитывать, тот спросил его фамилию.
Кремер осекся и назвал ее.
А имя?
Кремер поколебался, назвал и имя.
Хаусмайстер осведомился о ведомстве.
— Это еще зачем?
Так просто, сказал тот на почти чистом немецком. Если он все правильно понял и докладчик на последнем партсобрании не ошибся, гнэдигер герр должен сообщить ему место службы.
Ничего он не должен, сказал Кремер.
Хаусмайстер косо смотрел на него снизу вверх.
— Рейхсминистерство народного просвещения и пропаганды, — сказал Кремер. — Госсекретариат два, отдел кинематографии, ведомство съемок и закона о кинематографе.
— Съемок и закона о кинематографе, — повторил хаусмайстер, будто стараясь запомнить.
— Зачем вам? — спросил Кремер.
Хаусмайстер молча посмотрел на него.
— Зачем вам это знать?