Даниэль Кельман – Светотень (страница 26)

Свернули на Вильгельмсплатц. Впереди протянулось длинное, серое каменное здание — это, очевидно, было министерство. Кто-то открыл дверь, Пабст вышел, кто-то сказал «следуйте за мной».

Через министерство шли долго. Здание изнутри было вроде бы больше, чем снаружи; к удивлению Пабста, это наблюдение показалось ему совершенно разумным. Целую вечность шли по коридору прямо, потом как минимум так же долго и по такому же прямому коридору налево. Человек в форме, встретивший его у автомобиля, шел вперед, не оборачиваясь. Мужчины в штатском, мужчины в форме и изредка даже женщины шли им навстречу, почти все с папками в руках. Когда наконец кончился этот коридор, а еще один свернул под прямым углом, на этот раз не налево, а направо, что было невозможно с точки зрения геометрии, Пабст почти уверился, что они в какой-то момент вернулись и снова оказались в первом коридоре — трюк, который он сам часто использовал при долгой следящей съемке.

Тут человек, идущий перед ним, открыл дверь. На ней не было номера, она выглядела точно так же, как все другие двери. Откуда он знал, что это нужная? Человек молодцевато посторонился, освобождая путь.

Пабст ожидал увидеть большой кабинет, но не настолько большой. В зале, где поместилось бы больше сотни людей, был один только огромный ковер, да где-то вдали письменный стол с телефоном и два стула. На стене за столом — так далеко, что приходилось прищуриться, чтобы разглядеть — висел в золотой раме портрет фюрера.

За столом сидел министр[78].

Это Пабста удивило. Обычно, когда приходишь к важному человеку, нужно долго ждать в приемной. А тут вот он, министр. Тот сразу поднял глаза, поманил к себе рукой и позвал: «Пабст, хайль Гитлер, идите сюда!»

Пабст пошел. По пути в Берлин он все время размышлял, что скажет министру. Он взвесил все варианты, просчитал все ходы и контратаки, и в конце концов разработал стратегию, из которой теперь не мог вспомнить ровным счетом ничего.

Он все еще шел к столу. В помещении такого размера невозможно работать; такого размера может быть зал ожидания на вокзале, но никак не кабинет.

— Как добрались? — крикнул министр. — Как семья? Как себя чувствует ваша матушка?

— Хорошо, спасибо, — сказал Пабст. Неужели он все еще не дошел до стола?

— Мы с вами ведь лично еще не знакомы, — продолжал знаменитый высокий голос с рейнским акцентом. — Большой поклонник! «Палю», прекрасный фильм! «Западный фронт», шедевр, несмотря ни на что! «Переулок»… Политически не мое, но Гарбо, боже мой, эта Гарбо! — Он пронзительно рассмеялся. — Очень рад; очень, очень рад!

Пабст приблизился уже достаточно, чтобы разглядеть худое, странно моложавое лицо: бледное, слегка потное, со скулами, так резко выступающими под глубоко посаженными глазами, как будто министр пытался раскусить что-то твердое.

Пабст задумался, простительно ли ответить «и я рад», достаточно ли это пустой оборот, но не успел решить, как услышал собственный голос, произносящий «и я рад!»

— Очень рад, что и вы рады. Садитесь, будем радоваться вместе!

Тут Пабст добрался наконец до письменного стола. Пододвинул стул для посетителей, сел.

Министр улыбался. Обе ладони лежали на пустой столешнице.

— Красный Пабст.

Пабст сглотнул. Непонятно было, что на это отвечать.

В этот момент слева от Пабста посреди белой стены открылась дверь и вошел министр. Он поднял руку, сказал «хайль Гитлер!» и строевым шагом, не вполне скрывающим легкую хромоту на правую ногу[79], подошел к столу, за которым он сидел напротив Пабста.

— Как добрались? — спросил он на ходу. — Как семья? Мы с вами ведь лично еще не знакомы.

Министр добрался до стола, из-за которого встал министр, освобождая место, и каким-то неясным, размытым способом они слились в одного человека, который сел за стол и сказал: «Я действительно рад».

— И я рад, — сказал Пабст. Теперь эти слова произносить было легче, он же их уже сказал. Какая теперь разница.

Министр положил ладони на стол, улыбнулся и сказал: «Красный Пабст».

У Пабста закружилась голова.

— Я вас слушаю, — сказал министр.

— Простите?

— Итак?

Пабст потер виски.

— Ну, давайте же, — сказал министр. — Вы просили, чтобы я вас принял; я вас слушаю.

— Я не… Это вы меня вызвали!

— И?

— Простите?

— Я вас слушаю.

Пабст не понимал. Что он имел в виду, чего он хотел? Этот человек, которого он когда-то, в навсегда прошедшей жизни, не удостоил бы и словом, которого он выгнал бы со съемочной площадки, посмей он на нее заявиться — чего он хотел?

— Вы у нас сегодня инженю? — сказал министр. — Ну-ну. Чем бы дитя ни тешилось… Есть вещи, которые говорятся, и вещи, которые не говорятся.

Пабст все еще не понимал.

— Говориться будет вот что: вы пришли ко мне. Красный Пабст. Режиссер-коммунист. Герой левых.

— Я не —

— Не будет говориться, что я вас вызвал. Потому что лучше, чтобы вы пришли сами. Немного лучше для меня. Но в первую очередь лучше для вас.

Министр с улыбкой посмотрел на него. Пабст, не зная, как ответить, кивнул.

— Итак? — спросил министр. — Зачем вы пришли?

Пабст нахмурился.

— Зачем я пришел?

— Вы желали меня видеть, я вас принял. Итак, чего вы хотите?

— Ничего я не хочу.

Министр снова улыбнулся. Закрыл глаза. Некоторое время не шевелился. Было абсолютно тихо, с улицы сквозь высокие окна не доносилось ни звука. Пабст слышал шуршание воздуха. Горло у него так пересохло, что он не мог сглотнуть.

— Вторая попытка, — сказал министр, не открывая глаз. — Еще одно слово, которое не говорится, и уж точно не говорится мной: Каносса[80]. Вы пришли униженно каяться. Вы пришли выпрашивать прощения и примирения. Причем пришли по собственной воле. После этого можем говорить. О том, что я могу для вас сделать. Что я могу предложить. Но сперва Каносса, тут ничего не поделаешь.

— Это недоразумение, — сказал Пабст. — Я нахожусь в Австрии —

— В Остмарке.

— Я нахожусь на родине только потому, что приехал проведать мать. Я человек аполитичный и в данный момент не собираюсь снимать…

Он смолк. Министр исчез.

Пабст потянулся вперед. Действительно исчез: похоже, молниеносно скользнул под стол. Каменная столешница опиралась на три массивные деревянные панели, так что Пабсту не было видно, что происходит за и под столом. Что-то там скрипело и скрежетало, шуршало и шаркало.

— Герр доктор?

Министр снова появился. Он восседал в кожаном кресле, сложив руки на груди и выжидающе глядя на Пабста.

— Я в данный момент больше не собираюсь снимать фильмов.

— Неверный ответ, — сказал министр. — Неверный, неверный, неверный, неверный, неверный ответ.

Некоторое время оба молчали.

Пабст набрал в легкие воздуха, но тут снова заговорил министр: «Теперь нам нужен верный ответ».

Пабст открыл рот.

— Подумайте, что я могу вам обеспечить, — продолжил министр, не дав ему начать. — Например: концлагерь. Хоть прямо сейчас. Проще простого. Но я вовсе не об этом. Я хочу сказать, подумайте, что еще я могу вам обеспечить. А именно: все, что угодно. Любой бюджет, любые актеры. Любой фильм, какой только пожелаете снять. Впрочем, вы это знаете. Именно поэтому вы попросили меня о встрече. Именно поэтому вы отправились в Каноссу.

Пабст набрал воздуха.

— Теперь ваша очередь, — перебил министр.

Пабст кивнул и снова попытался заговорить.

— Я достаточно сказал, — сказал министр. — Теперь вы.

Пабст выдохнул, снова вдохнул, открыл рот.