Даниэль Кельман – Светотень (страница 27)
— Или вы потеряли дар речи? У меня в кабинете с людьми такое случается, не вы первый.
Пабст вдохнул. Министр молчал. От изумления Пабст забыл, что хотел сказать. Он прокашлялся. Министр все еще молчал, и тогда Пабст заговорил: «В данный момент я по личным причинам −»
На столе зазвонил телефон.
— Дерьмо проклятое! — Министр снял трубку. — Я же категорически запретил беспокоить по какому-либо поводу!
В трубке что-то завыло. Звук нарастал и снова слабел, что-то дрожало и звенело, и отдаленно не напоминая человеческий голос.
— Момент! — Министр опустил трубку. — Пабст, минуточку, помолчите-ка, тут важное дело. — Он снова прижал трубку к уху. — Дальше!
Некоторое время он слушал повизгивание в трубке, обнажив в ухмылке удивительно белые зубы.
— Ну так всыпьте ему как следует, — сказал он. — Задайте ему трепку. Что? — Он снова прислушался, потом яростно завопил и так стукнул трубкой по столешнице — раз, другой, третий — что трубка раскололась.
— Вот дерьмо, — сказал министр, опустил голову и ощупал край стола. Наконец он нашел кнопку, которую искал, снова выругался и нажал на нее.
В ту же секунду, вернее, даже быстрее — Пабст мог бы поклясться: это произошло за мгновение
— Новый телефон! — крикнул министр.
Адъютант отдал честь и развернулся на каблуках. Дверь за ним захлопнулась, они снова остались вдвоем.
— Пабст, — сказал министр. — Прошу прощения. Я вас слушаю.
— В данный момент я по личным причинам не собираюсь больше снимать кино. Полагаю, я уже сделал все, на что был способен как художник. Я не молод, в сентябре я пережил тяжелое падение. У меня боли. Я не в состоянии —
Дверь открылась, и вошли четверо с телефоном. Один принялся возиться у стены, другой отсоединил сломанный аппарат от провода, третий подсоединил новый, четвертый держал ящик с инструментами.
— На часы смотрели? — спросил министр.
— Простите?
Все четверо отошли и отдали честь.
— Минута четырнадцать секунд, — сказал один из них.
— Минута четырнадцать! — изумленно сказал министр. — Ну и ну. Разойдись!
Четверо молча отдали германский салют и через секунду исчезли.
— Увы, я хотя бы уже и по соображениям здоровья никак не в состоянии —
— Но вы сожалеете?
— Что?
— Вы занимались коммунистической пропагандой, были врагом немецкого народа, якшались с другими врагами народа и евреями. Все это в сущности непростительно. И тем не менее вы сидите передо мной, распиваете кофе, и…
Министр смолк, снял трубку, рявкнул в нее «кофе!» и снова повесил. — На чем я остановился? Да, вы сидите передо мной, просите прощения, объясняете, что ошибались, что сожалеете… Так?
Министр выжидательно посмотрел на Пабста.
— Я никогда не был коммунистом. Что касается моих фильмов —
Два адъютанта внесли серебряные подносы с чашками, кофейником, сливочником и сахарницей. Кофейник был бело-зеленого гмюндского фарфора, равно как сахарница и чашки, а сливочник металлический, с небольшой гравированной свастикой. Адъютанты налили кофе, отдали честь и исчезли.
Чтобы выиграть время, Пабст потянулся вперед, взял чашку и осторожно поднес ко рту.
— Я никогда не был коммунистом. И, при всем уважении, пропагандой я тоже —
— Вы неверно понимаете ситуацию. Я не дискутирую. И вы бы не порывались, если бы хоть немного себе представляли, на что напрашиваетесь. Все есть, как есть, а как есть, решаю я, ваше же дело сказать: сожалею! А также: это не повторится! И еще: я осознал свои ошибки. И желаю привнести вклад в становление новой Германии. Итак?
Пабст медленно открыл рот, но в этот раз ничего не случилось, никто его не перебивал, царила полная тишина.
Пабст снова прокашлялся. Выдохнул. Вдохнул.
Министр смотрел на него.
— Я сожалею, — сказал Пабст. — Это недоразумение. Помогать врагам никогда —
— Врагам народа.
— …врагам народа никогда не входило в мои намерения.
— Это не повторится?
Пабст был как неживой. Он кивнул.
— Вы осознали свои ошибки?
Пабст кивнул.
— Не слышу.
— Да.
— Словами. Я жду.
— Не повторится. Я осознал.
— И?
Пабст потер лоб. Говорить становилось немного легче.
— И желаю привнести. В становление… Германии.
— Спасибо вам, — сказал министр. — Признаюсь, не ожидал такого. Что вы придете сюда и с такой искренностью… Тронут, не скрою, очень тронут. И знаете что, кстати? У меня как раз есть для вас подходящий сценарий! — Он снял трубку и крикнул: «Комедиантов!» В то же мгновение вошел человек, на сей раз через другую дверь, и внес сшитую стопку бумаги.
— Сожалею, — сказал Пабст, — но я уже и по соображениям здоровья никак не в состоянии –
— Не беспокойтесь! — перебил министр. — Милейший Пабст, дорогой вы мой человечек, не переживайте! Мы принимаем ваши извинения и искренне рады, что вы с нами! Раскаяться никогда не поздно!
— Я больше не снимаю фильмов! — крикнул Пабст.
— Это вы бабушке своей расскажите. Вы вернулись в рейх. Вы хотите снимать. Не политические фильмы, а художественные. Возвышенные. Чистое искусство. Фильмы, трогающее добрых, глубоких, метафизически чувствующих зрителей за их немецкую душу. Глубокомысленные фильмы для глубокомысленных людей, вот что нам нужно. Мы ответим громким «нет!» на американский ширпотреб, на их пошлый коммерческий мусор. Вот наш ответ. — Он стукнул кулаком по стопке бумаги. — Вот он! — Помолчал, снова стукнул кулаком. — Фильм о Каролине Нойбер[81], Пабст! Об основательнице немецкого театра, Пабст! О покровительнице Лессинга, Пабст! Сценаристы раньше оба писали для этого гнусного листка «Вельтбюнэ», левое отребье вроде вас — вообще-то место им в концлагере, но они осознали истину. Узрели свет. Совершенно аполитичный сценарий, Пабст. И фильм будет аполитичный. Идеалистический. Метафизический. Возвышенный. В главной роли великолепная Кэте Дорш[82]. В качестве ее оппонентки, герцогини, мне видится Хенни Портен[83]. Пабст, режиссер для великих актрис! Лучше не придумаешь.
— Здоровье, к сожалению, не позволяет мне —
— А что с вами такое? Вы же не об этом пустяке с бедром? Разве это повод! Может, вам врач нужен? Обеспечим!
— Не только бедро, герр министр. Я страдаю несколькими —
Министр оторвал верхний лист сценария, смял, выкинул и гаркнул:
— Обращаться ко мне «герр доктор»!
— Простите, герр доктор. Дело не только в бедре; я страдаю несколькими —
— Да возьмите уже и почитайте! Это вас ни к че-му не обязывает, почитайте, подумайте, послушайте, что сердце подскажет. Дело не срочное. Это ваш фильм! Если вы его не снимете, то никто не снимет! — Он посмотрел на Пабста с почти дружеской улыбкой, потом вырвал еще лист, смял, кинул себе за спину. — Возьмите, — сказал он. — Подумайте, посоветуйтесь с вашей досточтимой супругой. — Он вскочил с кресла и вытянул руку — не диагонально вверх, а вперед, для рукопожатия.
Пабст нерешительно поднялся навстречу. Рука министра была теплой и мягкой, как резина. Пабст хотел сразу отпустить ее, но министр все держал и держал его ладонь в своей — секунд пять, потом еще пять. Наконец отпустил. По крайней мере без германского салюта обошлось, подумал Пабст.
— Хайль Гитлер! — сказал министр и не спеша поднял руку вверх.
Пабст только секунду помедлил. Потом повторил жест.
Министр выжидающе смотрел ему в лицо.