Даниэль Кельман – Светотень (страница 23)
Через полчаса он добирается до замка.
Тихо входит в зал. Сестры Йержабек опаснее одноклассников, их не связывает рыцарский кодекс. Но в последнее время они донимают его все реже. Больше не подкарауливают, не бьют, только изредка запирают в шкаф, и, слава богу, не прячут больше иголки в его еде. Он наконец сумел им наскучить.
На цыпочках проходит по залу. Позавчера он случайно помешал хаусмайстеру Йержабеку, тот разозлился и отвесил ему такую затрещину, что в ухе до сих пор звенит. Но и с ним вначале было хуже, теперь все они привыкли друг к другу. Хаусмайстер теперь меньше ругается и почти перестал угрожать гестапо. Бабушка, и та не так часто жалуется на то, что ей приходится спать вместе с Якобом в бывшей спальне сестер, да и сам Якоб почти перестал замечать, как громко она храпит и как часто разговаривает во сне. Он рад, что не приходится больше спать одному. Даже бабушка, которая храпит и вообще не в себе, лучше, чем темная пустота, кишащая призраками, вурдалаками и гигантскими пауками. Только одно не изменилось: бабушка все еще убеждена, что жить ей стало хуже из-за приезда невестки. «Это все она!», — повторяет бабушка. «Раньше так хорошо было! А теперь вот приехала, и мне больше нельзя наверх!»
Но на самом деле наверх теперь нельзя никому из них. Верхний этаж теперь занимают Йержабеки, а сами они живут внизу, в хаусмайстерской квартире, откуда папа почти никогда не выходит. Он подолгу лежит в постели, часами смотрит в окно и только изредка пролистывает газету, которую мама покупает в деревне. А если все же выходит на короткую прогулку, то хромает и опирается на палку: он все еще не оправился после несчастного случая.
Поэтому все дела на маме. Она стирает одежду в котле с горячей водой, и не только их одежду, но и Йержабеков. Она гладит, готовит — не только для своей семьи, но и для хаусмайстеровской. И об Эрике мама заботится: меняет ей белье, кормит ее, поит, по ночам встает и водит ее в туалет.
Ей здесь намного тяжелее, чем Якобу. Он привык к школе, быстро понял, что и кому надо говорить, как себя вести, чтобы рассеять недоверие одноклассников. А после сегодняшнего успешного маневра с Краубером проблем, наверное, больше уже не будет.
Он садится за кухонный стол. Это ему можно, это Йержабекам не мешает. Открывает тетрадь по математике:
Входит мама. В синем фартуке, волосы заколоты наспех. Теперь она почти всегда так ходит. При виде Якоба она вскрикивает. Спрашивает, что у него с рукой.
Упал, говорит он, зная, что она ему поверит, потому что захочет поверить. Она не может себе представить, чтобы он нарочно кому-то сделал больно. И вообще-то она права, он поступил так только потому, что иначе нельзя было. Иначе с ним бы начали обращаться как с коротышкой Фруммелем, у которого вечно отнимают деньги и бутерброды, над которым издеваются, ранец которого со скуки выворачивают над мусорным ведром. Якобу проще: он видел столько разных стран и разных школ; он быстро схватывает, как все устроено. А местные дети знают только свою деревню. Им труднее.
Мама приносит из кладовой кусок мяса и кладет ему на руку. От нее все еще веет дорогими духами, но он видит морщинки вокруг ее глаз и ему впервые приходит в голову, что и она стареет. Он тянется к ней и целует в щеку. Она гладит его по голове.
Его все же немного беспокоит, что она взяла мясо, он знает, что надо было сначала спросить у Лизль Йержабек.
— Мы тут недолго пробудем, — говорит мама. — Не волнуйся. Скоро уедем.
Он понимает, что она пытается его утешить. Но больше всего ему хотелось бы ответить, что можно не торопиться. Родителям здесь тяжело, это да, а за него волноваться нечего. Он справится.
Гамлет
Куно Кремер вышел из автомобиля. Водитель еще говорил что-то, но Кремер слова не разобрал, он уже захлопнул дверь. Он поколебался и решил, что снова открывать ее и переспрашивать было бы глупо. Он тут командовал, от него вежливость не требовалась.
Ночью прошел дождь, земля размокла, приходилось переступать через лужи. Но небо было светлым, и в воздухе пахло весной. Из травы кое-где выглядывали цветы, в вышине распадалось на нити белое облако, листва на двух деревьях дрожала на ветру. Кремера удивило, что у замка Драйтурм не было не то что трех башен, а даже и одной. Он окинул взглядом фасад и потянул за шнурок. Где-то внутри зазвенел колокольчик.
Долго ничего не происходило.
Он хотел уже повернуться и обойти здание кругом, когда все же услышал шаги, шарканье, какой-то грохот, потом отодвинулся засов, и дверь открыл растрепанный, плохо бритый и вообще крайне неопрятный человек.
Он к профессору Пабсту, сказал Кремер, присочинив академический титул, как было принято в Остмарке.
Зачем?
По важному делу, сказал Кремер.
Человек спросил, что за дело. Его было трудно понять, он говорил на каком-то совершенно диком наречии.
Это он объяснит профессору Пабсту лично.
Человек в дверном проеме молча уставился на Кремера, очевидно, не зная, как реагировать.
Немедленно, сказал Кремер, не повышая голоса. Кричать было совершенно необязательно, достаточно избавиться от вежливости. Вежливость здесь воспринимали как слабость, он уже достаточно давно вернулся в Германию, чтобы это понимать. Прибыл из Берлина, времени мало, резко закончил он.
Это подействовало. Человек отошел в сторону. Проходя мимо, Кремер заметил, что на его левой руке не хватает трех пальцев.
Момент неподходящий, сказал человек. Гнэдигер герр заняты.
— Ерунда, — сказал Кремер.
Нельзя ли минуточку подождать, он сообщит герру Пабсту о визите.
— Подождать? — повторил Кремер с таким изумлением в голосе, что с этого момента человек только бормотал «сюда, пожалуйста». Они вошли в коридор с низким потолком. Пахло луком и капустой. Миновали открытую дверь, за которой стояла у плиты женщина с раскрасневшимся лицом.
— Из Берлина! — крикнул ей человек, словно пытаясь заранее ответить на вопрос.
Она сделала шаг назад, а потом, казалось, растворилась в тени кухонного угла. Только что еще было видно ее лицо, руку, плечо, а вот уже и ничего. В ту же минуту откуда-то раздались детские голоса, смех, стук, что-то скатилось по лестнице, но когда Кремер остановился и прислушался, снова было тихо.
Сюда, пожалуйста. Да, вот сюда. Пожалуйста! Он открыл дверь, и они вошли в тесную, душную комнатенку. В кресле, повернутом к окну, так что видно было только затылок над потертой спинкой, сидел Георг Вильгельм Пабст.
Он обернулся. Рядом с ним на столике лежал «Гамлет» в льняном переплете, но непохоже было, чтобы книгу читали. Пабст был бледен, давно не стрижен и не брит; чтобы подняться, ему пришлось упереться левой рукой в спинку кресла. Стоял он криво, одно плечо выше другого, кажется, у него болело бедро, Кремеру эта поза была знакома — так стоял его отец, терпеливо ожидающий конца жизни в доме престарелых в Ольденбурге, вот только Пабст еще не был стариком, он был даже моложе Кремера. Правое стекло его очков пересекала трещина.
— Хайль Гитлер, — дружелюбно сказал Кремер. — Помните меня? Мы с вами беседовали на другой стороне света. Там было потеплее.
Пабст не ответил. Кремер повернулся к растрепанному человеку и не терпящим возражений жестом указал ему на дверь.
Человек спросил, не принести ли чего-нибудь. Воды, пива, глоточечек винца?
— Нет, спасибо, — сказал Кремер, содрогаясь от слова «глоточечек». Как вообще живут с такой речью? Представить себе противно.
Человек, шаркая, прошел к двери, замер, посмотрел на Кремера, потом на Пабста. Оба не шевелились. Наконец он вышел и закрыл за собой дверь. Но удаляющихся шагов не было слышно. Что ж, пусть слушает. Надо привыкать, подумал Кремер, нечего бояться, что нас услышат, это другие пусть боятся, что услышим мы; нечего бояться доносчиков — доносчики работают на нас!
— Что вам нужно? — спросил Пабст.
Кремер спросил, можно ли сесть. Пабст не ответил. Кремер подтянул к себе стул. Он оказался жестким и шатким, Кремер предпочел бы постоять, но так как Пабст не ответил на его вопрос, то сесть было необходимо, чтобы не стоять перед режиссером как провинившийся школьник. Он закинул ногу на ногу, достал портсигар и протянул Пабсту.
Пабст помотал головой. Кремер вздохнул: значит, придется курить, хотя его все еще мутило от долгой езды на машине. Он достал сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся.